Слабость Виктории Бергман. Часть 2. Голодное пламя - Эрик Аксл Сунд

Выйдя из палаты Юхана, Жанетт направилась к кафе у входа в больницу. Она мало того что полицейский – она женщина-полицейский, а это значит, что откладывать работу ей нельзя даже в таких обстоятельствах. Иначе при случае эта ситуация может обернуться против нее.

Двери лифта открылись, и Жанетт вышла в людскую сутолоку холла. Подняла голову, увидела движение, улыбки. Сделала глубокий вдох: воздух здесь был полон жизни. Ей тяжело было признаться себе в этом, но она понимала: необходимо хоть на полчаса отвлечься от тревожного бодрствования у постели сына в палате с застоявшимся воздухом.

Хуртиг принес поднос, на котором дымились две чашки кофе в компании двух булочек, поставил на стол, сел. Жанетт взяла чашку, отпила горячего кофе. В животе потеплело, захотелось курить.

Хуртиг взял свою чашку и пытливо посмотрел на Жанетт. В его взгляде было что-то осуждающее, и Жанетт это не понравилось.

– Ну как он? – спросил Хуртиг.

– Все под контролем. Никто не знает, что с ним случилось, и это сейчас хуже всего.

Это чувство было ей знакомо со времен детства Юхана – когда он прибегал, безутешно рыдая, и не мог объяснить, что случилось. У него просто не было слов. Жанетт верила, что те времена прошли навсегда.

Ну и вот.

Даже София не могла рассказать, что произошло. Откуда же Юхану взять слова?

– Понимаю, но кое о чем вам можно будет поговорить, когда ему станет лучше и его отпустят домой. Так?

– Конечно. – Жанетт вздохнула. – Но от сидения в одиночку в этой тишине я просто с ума схожу.

– Разве Оке не приехал? Или твои родители?

Жанетт пожала плечами:

– У Оке выставка в Польше, и он собирался домой, но когда мы нашли Юхана, он… – Она снова пожала плечами. – Да не так много он может сделать. А мама с папой уехали в Китай по пенсионной путевке. Месяца два их не будет. – Жанетт заметила, что Хуртиг хочет что-то сказать, но перебила его: – Как дела в Бандхагене?

Хуртиг бросил в чашку кусочек сахару, помешал.

– Иво еще не вынес свой вердикт, так что – ждем.

– А что говорит Биллинг?

– Помимо того, что тебе надо посидеть дома с Юханом и что в разводе виновата ты? – Хуртиг вздохнул и отпил кофе.

– Так и сказал, глист несчастный?

– Ага. Прямо и без церемоний. – Хуртиг закатил глаза.

Жанетт почувствовала себя выдохшейся и никчемной.

– Вот черт, – пробормотала она и рассеянно оглядела кафе.

Хуртиг молча взял булочку, отломил кусочек, сунул в рот. Видно было, что его что-то гнетет.

– О чем задумался?

– Ты не забыла об этом деле, верно? – поколебавшись, спросил он. – По тебе заметно. Ты до чертиков злишься, что дело забрали у нас. – Он смахнул застрявшие в щетине крошки.

– В смысле? – Жанетт рывком очнулась от своей полудремы.

– Не придуривайся. Ты знаешь, о чем я. Лундстрём – гнусная свинья, но это не он…

– Прекрати! – снова перебила Жанетт.

– Но… – Хуртиг взмахнул рукой и пролил кофе.

Жанетт механически взяла салфетку и вытерла лужицу, прогнав мысль о том, что ей, вероятно, впредь стоит вытирать только за собой. Прогнала мысль прежде, чем та успела пустить корни. Сосредоточилась.

– Послушай-ка, Йенс… – Она помолчала, подумала. – Я не меньше тебя разочарована тем, как все обернулось, по-моему, все просто дерьмово. Но я же не дура. Экономически неоправданно…

– Дети-беженцы. Хреновы незаконные дети-беженцы… экономически неоправданно. Тьфу. – Хуртиг поднялся, и Жанетт увидела, как он взбудоражен.

– Сядь. Я не договорила. – Жанетт сама поразилась, насколько решительно звучит ее голос, притом что она совершенно вымотана.

Хуртиг вздохнул и снова сел.

– Сделаем так… Мне нужно позаботиться о Юхане, и я не знаю, сколько времени это займет. Ты расследуешь случай с женщиной в Бандхагене, и это, естественно, дело первоочередной важности. – Жанетт сделала паузу и продолжила: – Но мы с тобой оба понимаем, что у нас будет время и на кое-что еще… Понимаешь, о чем я? – Жанетт заметила, как у Хуртига загорелись глаза, и ощутила и в себе какой-то огонь. Чувство, которое она почти забыла. Энтузиазм.

– Хочешь сказать – мы продолжим, но втайне?

– Именно. Но это – между нами. Если все выплывет наружу, мы оба спалимся.