Декстер мертв - Джеффри Линдсей

Каждый день мы читаем в газетах о том, как очередной безбожный негодяй был выпущен на волю только лишь из-за несоблюдения его величества Следственного процесса. Вот бы мне хоть раз оказаться этим негодяем… Ведь в моем случае процесс был не просто не соблюден, но и намеренно нарушен, и, если мне удастся это доказать… возможно, Андерсона будет ждать что-то похлеще выговора, отстранения или штрафа. Может, его отправят сюда, может даже, в ту самую камеру, которую я покину. Какое было бы изящное и поэтическое совпадение! При одной мысли о нем голова шла кругом – и я еще долго об этом размышлял. Поменяться местами с Андерсоном. Почему бы и нет?

Конечно, для начала нужно найти несколько важных нарушений. Потом привлечь к ним внимание какого-нибудь должностного лица – судьи, например. Возможно, судьи, назначенного на мое предварительное слушание, если таковое когда-нибудь состоится. Раз уж Андерсон пытается оставить меня здесь навечно, без судебного разбирательства, – медлить нельзя. Вечность – слишком долгий срок. Нужно найти кого-нибудь, кто сообщит о фальсификации судье или даже капитану Мэтьюсу. Кого-нибудь – но кого? Понятное дело, только Дебору. Ни у кого другого не хватит духу, опыта и силы воли, чтобы довести это дело до конца. Только у Деборы; и, если она придет, мне наконец-то будет что ей сообщить…

…Ведь она придет. И скоро. Она должна же. Так?

Да. И она пришла.

В конце концов.

Говорят «бог любит троицу», и я ее тоже люблю, а потому после встреч с Берни и Андерсоном пребывал в приподнятом настроении. Спустя два дня после нашего с Андерсоном веселого разговора я, сидя в своей камере, вновь услышал оглушительный скрежет железной двери. И вновь то было самое нетипичное время для Лазло: одиннадцать часов и семь минут; примерно в это же время меня в прошлый раз навещал Берни, отчего я и решил, что это он – привел в порядок свои бумаги и мысли и, может, даже условился о дате предварительного слушания. Я не хотел тешить себя надеждами, что это начальник изолятора, готовый даровать свободу, или папа римский, пришедший помыть мне ноги, потому что и так раскормил птицу надежды у себя в душе и каждый раз отпускал ее полетать лишь для того, чтобы она вернулась и нагадила мне на голову. Больше эту птицу я не выпущу.

Так, с уже привычным выражением арестантского уныния, я пошел вслед за Лазло в комнату с толстыми пуленепробиваемыми стеклами, по обе стороны от которых висели телефоны и, одно напротив другого, стояли стулья. За стеклом сидела Дебора.

Дебора. Ну наконец-то.

Я рухнул на стул и с жалким нетерпением набросился на трубку. Дебора наблюдала за моими отчаянными движениями с каменным выражением лица; потом с нарочитым спокойствием тоже подняла трубку.

– Дебора! – выпалил я, с надеждой и в кои-то веки искренне улыбаясь.

Дебора лишь кивнула в ответ. Выражение ее не изменилось, ни одна мышца на лице не дрогнула.

– Я уже думал, что ты не придешь! – восторженно воскликнул я, по-прежнему полный щенячьей радости.

– Я тоже так думала, – ответила Дебора, и ее каменное лицо, если это вообще было возможно, посуровело сильнее.

На мою солнечную радость наползли темные тучи.

– Но, – заговорил я, надеясь переменить мрачный тон разговора, – ты здесь. Ты пришла.

Дебора не ответила. Она сидела и смотрела на меня, и лицо ее оставалось все таким же непроницаемым.

– Ты ведь пришла, не так ли? – пробормотал я, сам не зная, что говорю или хочу этим сказать.

Дебора наконец пошевелилась. Она качнула головой, один раз, еле заметно.

– Пришла, – согласилась она без особой радости в голосе.

Но ведь она действительно пришла, а все остальное – не важно. Я принялся рассказывать ей о своих находках, предположениях и домыслах касаемо чрезвычайно важного дела Декстера Арестованного.

– Кажется, у меня есть неплохая зацепка, – заговорил я. – В общем, есть с чего начать. Приходил Андерсон, и, судя по его словам и словам моего адвоката, я так понял, что… – Я замолчал.

Дебора не обращала на меня ни малейшего внимания. Мало того что лицо ее все так же представляло собой маску каменного безразличия, так она еще и положила трубку на стол и уставилась куда-то в сторону, лишь бы не смотреть за стекло, лишь бы не видеть ни на что не годного старину Декстера.

– Дебора? – тупо позвал я, хоть и видел, что телефон даже не касается ее уха.

Дебора снова ко мне повернулась, точно услышала, и, мгновение помедлив, одарила меня пристальным взглядом и холодным, недружелюбным выражением. Потом она снова подняла трубку.

– Я не слушать твое вранье сюда пришла, – сказала она.

– Но это не… тогда… но почему? – выпалил я.

Скажу себе в оправдание – ее замечание выбило меня из колеи, отчего мои слова прозвучали особенно глупо. Но, право, чудо, что я вообще сумел заговорить.

– Мне нужно, чтоб ты подписал кое-какие бумаги.

Дебора достала пачку каких-то документов, и у меня отлегло от сердца: разумеется, она не пришла бы сюда ни с какими другими бумагами, кроме как с бумагами по моему делу. А так как «мое дело» значило «мое освобождение» – сквозь набежавшие тучи моих опасений пробился тоненький лучик света.

– Разумеется, – сказал я. – С удовольствием. Ты ведь знаешь, я всегда… А о чем они? – произнес я все с той же презренной услужливостью.

– Об опеке, – процедила Дебора, точно еще один слог – и она сломает себе зубы.

Я с удивлением моргнул. Об опеке? Неужели она и впрямь заберет меня к себе домой и будет попечителем Декстера Бесчестного до тех пор, пока он не вернет себе доброе имя? О таком я и не мечтал: меня точно помиловали, только помиловала Дебора.

– Опека, – глупо повторил я. – Ну конечно… это здорово… В смысле, спасибо! Я и не думал, что ты…

– Опека над твоими детьми. – Она почти выплюнула эти слова. – Чтобы их не бросили в детдом. – И посмотрела на меня так, словно главной целью моей жизни было отправлять детей в детдома.

То ли от ее слов, то ли от взгляда я ощутил странное опустошение и задумался, почувствую ли однажды себя как прежде.

– А, – сказал я. – Разумеется.

Выражение Деборы наконец переменилось, что, с одной стороны, было к лучшему. С другой стороны, ее лицо тронула презрительная усмешка.

– Ты об этих детях ни хрена и не вспомнил, так ведь?

Может, это не очень лестно обо мне говорит, но, сказать по правде, я действительно не думал о детях. А ведь после моего ареста Коди, Эстор и, конечно, Лили-Энн наверняка забрали органы опеки. Ближайшим их родственником, разумеется, оставалась Дебора (ведь мой братец Брайан не в счет). Сам же я, признаться, не уделил детям ни секунды своего тюремного времени. Уверен, любому, кто способен испытывать хоть какие-то чувства, стало бы совестно… Но не мне.