Долина - Бернар Миньер

ГАБРИЭЛА. И что дальше?

ТИМОТЭ. Дальше мой отец, эта сволочь. Мне снится, как я застаю его, когда он спит, и втыкаю в него нож, втыкаю, пока он не проснется и не вытаращит глаза со страху. А я сижу у него на коленках и стараюсь наносить удары в грудь и в гениталии. И я вижу, как входит и выходит блестящее лезвие, как оно, как бумагу, режет кожу, как входит по рукоять и выходит, красное от крови. А отец мочится кровью, просто фонтаном, бьется в кровати, как карп, и орет благим матом… все простыни в крови, подушки в крови, кровь у него течет по шее, течет по моим рукам, повсюду…

ГАБРИЭЛА. Откуда такая злость, Тимотэ?

ТИМОТЭ. Думаю, это из-за того, что он проделывал с женщинами…

ГАБРИЭЛА. С какими женщинами?

ТИМОТЭ. Да со всеми, с кем пересекался. Он ненавидит женщин.

ГАБРИЭЛА. Но он же гинеколог, правда?

ТИМОТЭ. Правда. Если бы люди узнали, что он думает о женщинах, он растерял бы всю клиентуру… Не говоря уже о том, что он проделывает с некоторыми из них.

ГАБРИЭЛА. Уточните, пожалуйста…

ТИМОТЭ. Он делает аборты совсем юным девочкам, которых содержит одна из восточных мафий… а в благодарность мафия время от времени подкидывает этой старой свинье одну из девочек…

ГАБРИЭЛА. Откуда вам все это известно, Тимотэ?

ТИМОТЭ. Известно, и все.

ГАБРИЭЛА. А ваши фантазии, Тимотэ? Расскажите мне о своих фантазиях…

ТИМОТЭ. Мне нравится все религиозное.

ГАБРИЭЛА. Религиозное?

ТИМОТЭ. Да. Статуи в церкви, свечи, сцены распятия, снятия с креста, портреты мадонн, запах ладана, монашенки, монахи… Я могу ответить на любой вопрос о религиозной живописи: о Пьеро делла Франческа, Джотто, Мазаччо, Лоренцетти, Тинторетто, об Эль Греко и Рембрандте… Все религиозное меня возбуждает.

ГАБРИЭЛА. Возбуждает сексуально?

ТИМОТЭ. А о чем, по-вашему, говорят все религиозные произведения?

ГАБРИЭЛА. Предположим… Что еще?

– Мне снится, что я стою на просторной площади перед очень высокой и очень массивной квадратной башней, которая почти достает до неба. Наверх возит всего один лифт с металлическими дверями… а на площади огромная толпа людей. Их тысячи и тысячи… И я тоже в толпе, вместе с моими братьями-монахами. Я жду, когда лифт спустится вниз.

Это голос аббата.

– Когда двери кабины открываются, толпа напирает, чтобы войти в лифт. Меня толкают, теснят, но я не вижу рядом с собой моих братьев. Тогда я оборачиваюсь и ищу их глазами в толпе, которая все напирает и напирает, и не вижу. В конце концов лифт уезжает без меня. Хотя кабина и большая, она вмещает только малую часть толпы, а толпа все разрастается…

ГАБРИЭЛА. И что происходит потом?

АББАТ. Я ищу братьев повсюду и нахожу их на другом конце площади. И они говорят мне: «Войти не получится, это невозможно». Я осматриваюсь: людей становится все больше, и каждый раз лифт забирает только малую часть толпы.

ГАБРИЭЛА. Отец мой, символы очень ясны: совесть ваша чиста, и я полагаю, что лифт – это тот, кто провожает в рай. И вы, и ваши братья надеетесь подняться в рай, но вы остаетесь внизу. А эта толпа – толпа умерших. Одно из важнейших понятий, введенных Юнгом^[54], – понятие архетипов, ментальных структур коллективного бессознательного, которые лежат в основе нашего сознания. Imago Dei, образ Бога – один из них. Точно так же, как и образ подъема на небеса… Эти архетипы присутствуют в каждом из нас, в нашей базовой ментальной архитектуре.

На полках стояли еще картонки, на которых вместо фамилий были обозначены только имена. Люка. Энцо. Хлоя. Осеан. Бенжамен. Циглер вытащила одну из них, перебрала папки с материалами и подошла к компьютеру. На одной из папок значилось: Валентен, 15 лет, внутри лежал CD.

ГАБРИЭЛА. Ты хорошо себя чувствуешь, Валентен, мы можем начать?

ВАЛЕНТЕН. Да.

ГАБРИЭЛА. Расскажи мне об отце.

ВАЛЕНТЕН. Этот полукровка, сын уличной девки. Он опять побил маму.

ГАБРИЭЛА. И как ты отреагировал?

Молчание.

ГАБРИЭЛА. Как ты отреагировал, Валентен?

ВАЛЕНТЕН. Я ничего не сказал…

ГАБРИЭЛА. Ты испугался?

Молчание.

Ирен и Сервас открыли следующую папку: «Бенжамен, 15 лет». Прежде чем поставить диск, они пролистали папку и прочли заключение.