Агент сыскной полиции - Ирина Мельникова

Федор Михайлович Тартищев, склонив крупную голову, изо всех сил пытался сдержать себя, чтобы не взорваться, прежде чем Лямпе закончит свою обвинительную речь. Штаб-офицер бегал взад-вперед по кабинету, протоптав уже заметную для глаз дорожку на поверхности роскошного персидского ковра. Шпоры его глухо побрякивали, а перетягивающая грудь и живот портупея натужно скрипела, когда жандарм делал мгновенный поворот налево, чтобы в очередной раз выбросить в лицо Тартищеву залп уничижительных тирад.

— Вы, надворный советник, до безобразия самонадеянны и потрясающе безответственны! — Лямпе, казалось, готов был сжевать собственные усы от ярости. — Объясните, на каком основании вы влезли в политическое дело? Вам бы все кулачищами махать да сапожищами топтать! Такое дело загубили! — Он схватился за голову. — Мы их связи, явки, доверенных людей уже полгода отрабатываем! Такие деньги вбухали! Таких агентов положили! И все насмарку! — Он остановился напротив Тартищева. Нервно вздернув подбородок, окинул негодующим взглядом безмятежно на него взирающего начальника уголовной полиции. — Вы отдаете себе отчет, что натворили? Нам осталось совсем немного, чтобы выйти на тех людей, которые помогли бежать Завадской и Мамонтову с каторги!

Мы почти накрыли это паучье гнездо, и тут вы со своей самодеятельностью и тупоголовыми агентами. Вы только и способны, что хлопнуть, схватить и в холодную упрятать, а в перспективу не смотрите! Интересы императора и устои государства вас не волнуют ни в коей мере!

— Калоша я вам во веки веков не прощу, — отозвался из своего угла Ольховский, все это время тщетно пытавшийся приладить оторванный санитаром погон. — Один из лучших «маршрутников»… Крым и Рым прошел… — Он тяжело вздохнул и вновь взялся за погон.

— Я представляю, что вам еще предстоит пережить, Бронислав Карлович, — почти сочувственно произнес Лямпе. — Потерять такого агента! В столице вам подобного казуса не простят. — Жандарм слегка понизил голос:

— Это вам не маруха разгуляевская, что на «кузнечную мамку» стучит, Тартищев! Это ж такой артист, это ж такой виртуоз сыскной работы был! Его в Скотланд-Ярд приглашали тамошних сыщиков учить, его в Сюрте[47]знали… А тут… — Лямпе махнул в отчаянии рукой и с явным отвращением посмотрел на Федора Михайловича. — Что вы молчите?

Сказать нечего? Посмотрю, как вы сегодня вечером перед губернатором молчать будете!

Тартищев смерил Лямпе тяжелым взглядом.

— Отмалчиваться я не собираюсь, так же как и Ваньку валять! Мне нечего скрывать и не за что оправдываться, Александр Георгиевич! У вас свои заботы, у меня — свои! И я не намерен давать спуску убийцам и грабителям, в том числе и шайке Завадской. Меня не интересует, какие они цели преследовали! Важно, что они убивали и грабили! Они — уголовные преступники, и поступили мы с ними соответствующим образом! — Он посмотрел на Ольховского. — Вы, Бронислав Карлович, доиграетесь когда-нибудь в свои секреты, если уже не доигрались…

— С вами невозможно серьезно разговаривать, Федор Михайлович, — с неприязнью посмотрел на него Ольховский. — Вот вы схватили парочку уголовников и рады до смерти! А мы работаем против людей, целью которых стало разрушить Российское государство, уничтожить самое святое, что есть у русского человека, — веру в государя императора, в незыблемость его власти… Это гораздо страшнее, чем убийство нескольких старух и мелкого воришки. Это гораздо важнее и более значимо…

— А для меня как раз более значима жизнь этих старух и даже мелкого воришки, — перебил его Тартищев, поднимаясь со стула. Синие глаза его потемнели и налились гневом — Даже во имя великих целей никому не позволено отнимать жизнь у другого человека.

Она нам свыше дана, и не нам этой жизнью распоряжаться, Бронислав Карлович, даже во имя государя и Отечества нашего. Бог дал, бог взял — первейший, хотя и негласный закон уголовного судопроизводства, а те, кто действует вопреки, те — уголовные преступники, и воевать с ними я буду по законам, учрежденным властью всевышнего и его помазанника — государя императора.