Никто не заплачет - Полина Дашкова

Стасу Зелинскому не понравилось, как Верочка поговорила сним по телефону. Нечто совсем новое появилось в ее голосе, в интонациях.

– Нет, сегодня не могу. Много работы. Она часто в последнеевремя так говорила, но всегда слышались нотки привычного волнения, выдававшегоее с головой. На самом деле она была рада и счастлива, что он звонит, а назанятость ссылалась, чтобы набить себе цену – обычные женские уловки, в которыхСтас Зелинский отлично разбирался. Все эти хитрости шиты белыми нитками.

– Веруша, солнышко, нельзя столько работать, надо хотьиногда расслабляться.

– Надо, – согласилась Вера, – однако сейчас я очень занята.

Он даже не понял сначала, что именно его так насторожило, нопотом признался себе: она была совершенно спокойна. Его звонок, его желаниеувидеться не вызвали у Веры Салтыковой ровным счетом никаких эмоций. Ноглавное, она впервые категорически отказалась встретиться с ним, и ласковыеуговоры не помогли.

А ему так хотелось отвести душу, почувствовать себя опятьединственным, безоглядно любимым. У него началась черная полоса в жизни. Всебыло плохо, требовалась очередная порция восхищения, обожания, полной подчиненности…

Последняя жена устроила гнусную разборку с квартирой,скандалы длились уже третий день, и Стасу хотелось лезть на стенку.

«А может, и правда жениться на Вере и успокоиться на этом?»– думал он, ледка на тахте, тупо глядя" в потолок и слыша, как жена потелефону обсуждает с подругой, каким образом станет оттяпывать у него кусокжилплощади, на которую вовсе не имеет права. Она говорила нарочно громко, онапрекрасно знала, что он все слышит.

«На что она рассчитывает? – думал Стас. – Хочет припугнутьменя? Измотать нервы? Ведь не получит, ни метра… Хотя с ее лимитской хваткойможет и бандитов нанять каких-нибудь. Господи, ну почему меня всегда так тянетк стервам?»

Стас считал себя человеком сложным и противоречивым.

Он был единственным сыном, единственным внуком иплемянником. Он рос в окружении многочисленных бабушек, дедушек, тетушек,дядюшек, один ребенок на множество восторженных взрослых, самый главный ребенокна свете, самый красивый, гениальный, радость и гордость семьи.

В трехлетнем возрасте за завтраком он набирал полный ротмолока и выплевывал фонтан молочных брызг маме в лицо. Мама смеялась, никогдане ругала, вытирала лицо кухонным полотенцем и целовала в лобик:

– Ах ты, мое солнышко! Какой ты у меня озорной! В шесть летон незаметно привязывалдин конец бельевой веревки к поясу бабушкиного фартука,другой – к дверной ручке. Бабушка пугалась, охала, вздрагивала, не моглапонять, почему хлопает дверь у нее за спиной и что там сзади так тянет. Стастихонько умирал со смеху в укромном уголке за шкафом.

– Какое у мальчика оригинальное чувство юмора! – умиляласьбабушка.

Когда в десять лет он, не желая надевать теплые ботинки,запустил ими в тетушку, она стала утешать его:

– Не нервничай так, Стасик, успокойся, деточка! С раннегодетства всех беспокоила его нервная система. Когда он родился, какой-тослучайный доктор имел неосторожность сказать, что этому младенцу нельзя сильноплакать. «Не допускайте, чтобы он закатывался!» С тех пор в семье выросла целаямифология об особенной «нервности» Стасика. Его не спускали с рук, емупозволяли все, с ним нянчилось большое шумное семейство, и убежденность в том,что все люди вокруг ему обязаны, осталась на всю жизнь.

С возрастом, набив достаточно шишек, он все равно нерасстался с этой счастливой, но опасной иллюзией. Однако он научилсячувствовать людей. Он сразу угадывал, с кем можно быть капризным, избалованнымпринцем, а с кем нельзя.

Лет до тридцати все у него складывалось замечательно. Он былхорош собой, остроумен, на нем как будто лежала печать успеха. Он писалталантливые стихи, и ему казалось, что нет в жизни занятия важнее. Ради одногочетверостишия он мог не спать ночь напролет, выкурить пачку сигарет и, найдянаконец самые точные слова, самые глубокие яркие образы, засыпал под утро слегкой душой победителя и тяжелой от никотина головой.

Но особенно кружили голову публикации в крупных журналах итолстых сборниках. Когда первая подборка появилась в молодежномальманахе-ежегоднике, он клал под подушку пухлый том в мягкой обложке, накоторой был изображен толстоногий Пегас с воробьиными крылышками. Пусть изтрехсот страниц альманаха ему принадлежала только одна. Он все равно просыпалсяутром с ощущением детского праздника в душе.