Дай умереть другим - Сергей Донской

Вечером смотрели телевизор.

Костечкин между делом протирал детали разобранного пистолета, разложенные на газете. Этим он давал понять Громову, что на попятный идти не собирается, готов сражаться до конца, было бы с кем.

Светлана сидела на диване в такой позе, что полы халата скорее открывали ее ноги, чем прикрывали. Она тоже не собиралась идти на попятный и тоже давала это понять, только в своей манере.

Громов, казалось, забыл о существовании обоих. Не верилось также, что он видит происходящее на экране. Скорее всего, ему просто требовалось какое-то мельтешение перед глазами, чтобы не так остро ощущать свою вынужденную бездеятельность.

Заканчивался фильм из жизни двух героических американских летчиков. Сначала они влюбились в одну и ту же девушку, а потом япошки разбомбили Перл-Харбор, и они здорово расстроились. Но все закончилось хорошо – возмущенный вероломством япошек, американский президент отправил летчиков выполнять акцию возмездия. Последовавшие за этим ядерные взрывы в Хиросиме и Нагасаки не показали, а зря. Там ведь погибло около четверти миллиона человек – примерно по пятьдесят косоглазых за каждого погибшего американца. Разгромный счет.

Костечкин смотрел-смотрел, а потом сделал неожиданный вывод:

– Паскудный народец. Без подлянок никак не могут.

– Японцы? – спросила Светлана.

– При чем здесь японцы? Они ведь не с мирными жителями воевали.

Режиссер фильма, наверное, здорово бы расстроился, услышав этот приговор. Он ведь совсем другое имел в виду: торжество американского духа, величие нации и прочую лабуду, в которую почему-то упорно верят янки, никогда и не воевавшие толком.

– Тебе надо политическим комментатором работать, – язвительно заметила Светлана, косясь на Громова: слушает ли? – Лично я уважаю тех, кто способен за себя постоять.

Тот на это никак не прореагировал. Молча смотрел на экран, где рекламировали то ли чипсы, то ли чудо-йогурты, без которых пищеварение нынче никак не наладишь.

– Это американцы способны за себя постоять? – возмутился лейтенант и тоже покосился на Громова. – Да они без своих ракет и самолетов никто! Правильно я говорю, Олег Николаевич?

– Жвачка, – сказал Громов.

– Это не жвачка, а дезодорант, – возразила Светлана, сверившись с изображением на телеэкране.

– Я кино имею в виду, – буркнул Громов. – Насколько я понял, тут кто-то поинтересовался моим мнением.

Кто-то обиженно шмыгнул носом. У него, между прочим, имелись имя и фамилия. Он звучно загнал обойму в пистолет, сунул его за пояс и заявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Пойду-ка я лучше пива куплю.

– А еще лучше – сигарет, – сказал Громов, продолжая смотреть в телевизор, где началась программа местных новостей.

– Одно другому не помеха, – упорствовал Костечкин.

Возражений не последовало, но было и так ясно, что никакого пива он покупать не станет. Хотя входная дверь за ним захлопнулась достаточно громко.

Выждав минуту-другую, Светлана незаметно стиснула кулаки так, что ногти впились в ее ладони, и решительно заговорила:

– Можете мне ничего не отвечать. Можете по-прежнему делать вид, что я не существую. Но выслушать меня вам все-таки придется.

– М-м? – Громов приподнял брови, но заинтересованности на его лице от этого не прибавилось.

– Да-да, придется, – заторопилась Светлана, боясь не столько того, что ее прервут, сколько того, что ее решимость может иссякнуть в любой момент. – Почему вы обращаетесь со мной так, словно я вам набиваюсь в жены? У меня ведь есть законный муж, и я…

– Вдова, – коротко сказал Громов.

– Что? – опешила Светлана.

– С сегодняшнего дня ты вдова, девочка. Смотри на экран.

– О, гос-с-с…

«…поди знай, кто следующим падет жертвой в этой криминальной войне за передел собственности, – бойко тараторила ведущая, которую снимали на фоне красиво золотящихся берез. – Все мы помним зверское убийство видного предпринимателя Руднева, произошедшее не далее как в сентябре, и вот новый аналогичный случай, всколыхнувший общественное мнение в нашем регионе…»