Домашние правила - Джоди Пиколт

Мы с мамой едем в машине к главному психиатру штата, который ведет прием в больнице. Я нервничаю, потому что больницы недолюбливаю. В них я бывал дважды: в первый раз – когда упал с дерева и сломал руку, а во второй – когда опрокинул высокий стульчик, на котором сидел Тэо, и мой брат поранился. О больницах я помню, что в них пахнет белым и затхлым, свет слишком яркий и при попадании туда мне либо больно, либо стыдно, либо то и другое вместе.

Пальцы мои начинают приплясывать на бедре, и я смотрю на них так, будто они отъединены от тела. За последние три дня я немного оправился. Снова принимаю добавки, делаю уколы, и мне теперь меньше кажется, будто я постоянно плаваю в водяном пузыре, отчего с трудом фокусируюсь на людях и понимаю их слова.

Поверьте, я знаю, что это ненормально – хлопать руками, ходить кругами или без конца повторять одни и те же фразы, но иногда это самый простой способ облегчить мое состояние. Он напоминает паровой двигатель, правда: махать руками перед лицом или стучать ими по ногам – это мой выпускной клапан, и, может быть, такое поведение выглядит странно, но сравните меня с людьми, которые для борьбы со стрессом обращаются к алкоголю или порнографии.

Я не покидал дома с того дня, как меня выпустили из тюрьмы. Даже школа теперь за пределами досягаемости, поэтому мама раздобыла учебники и учит нас с Тэо дома сама. Вообще, довольно приятно не переживать, что к тебе в любой момент может подойти какой-нибудь ученик и придется вступать с ним в контакт; или учитель скажет что-нибудь непонятное; или у меня возникнет нужда воспользоваться разрешением на свободный выход из класса, и я буду выглядеть слабаком в глазах одноклассников. Интересно, почему мы раньше об этом не подумали: учиться без социализации. Это мечта каждого аспи.

Мама то и дело поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

– Ты ведь помнишь, что тебя там ждет? – спрашивает она. – Доктор Кон будет задавать вопросы. Тебе нужно только отвечать правду.

Вот еще одна причина, почему я нервничаю: в последний раз, отвечая на вопросы без мамы, я угодил в тюрьму.

– Джейкоб, – говорит мама, – следи за собой.

Я ударяю одной рукой по другой, которая дергается.

Когда мы оказываемся в больнице, я иду опустив голову, чтобы не видеть больных людей. Меня не рвало с шестилетнего возраста; от одной мысли об этом я покрываюсь потом. Однажды, когда у Тэо был грипп, мне пришлось взять спальник, одеяло и уйти в гараж: так я боялся подцепить заразу. А если приход сюда ради этого дурацкого собеседования по поводу моей дееспособности обернется чем-нибудь совсем неприятным?

– Не понимаю, почему он не мог прийти к нам, – ворчу я.

– Потому что он не на нашей стороне, – отвечает мама.

Определение дееспособности происходит так:

1. Штат Вермонт нанял психиатра, который проведет со мной беседу и скажет судье все, что хочет услышать окружной прокурор.

2. Мой адвокат встретится с доктором Мун Мурано, моим психиатром, и она скажет судье все, что хочет услышать Оливер Бонд.

Честно, я не вижу в этом смысла, раз мы все знаем, как обернется дело.

Кабинет доктора Мартина Кона не такой приятный, как у доктора Мурано. У нее все в синих тонах, а это, как доказано, способствует расслаблению. У доктора Мартина Кона интерьер выдержан в промышленно-серых. Стол его секретарши почти такой же, как у моего учителя математики.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она.

Мама выходит вперед:

– Я привела Джейкоба Ханта на прием к доктору Кону.

– Вы можете пройти к нему. – Женщина указывает на дверь.

У доктора Мун тоже так: входишь в кабинет через одну дверь, а выходишь через другую, чтобы никто из ожидающих приема тебя не видел. Предполагается, что так они охраняют врачебную тайну, но, если вы спросите меня, по-моему, тем самым психиатры поддерживают это глупое убеждение, будто в обращении за психологической помощью есть что-то постыдное и это нужно скрывать.

Я берусь за дверную ручку и делаю глубокий вдох. «На этот раз ты выйдешь», – обещаю я самому себе.