Сон над бездной - Татьяна Степанова

– А ты прихватил с собой мел? – Кравченко водил фонарем по стенам и напряженно к чему-то прислушивался.

– Нет, но так мы наверняка заблудимся. А может, тут и вообще никого? Вдруг Гиз солгал?

– Тихо! Вот сейчас – вот! Ты слышал?!

Глухой топот – далеко, там, в темноте. И еще какие-то звуки – странные, не описать словами. Всхлипывания, чье-то прерывистое дыхание? И в это же самое время с другой стороны – с той, откуда пришли, где был вход, – громкие мужские голоса, гул шагов.

– Эй, хлопцы! Де вы тут?

В подвал по приказанию Лесюка (запоздало, но что поделаешь) спустилась группа охранников. Вооруженные мощными фонарями, пневматическими пистолетами и даже помповым ружьем, они на этот раз двинулись вниз по подземному ходу.

– Эге-гей, хлопцы! Справа вы чи злiва?

– Не отвечай им, – шепнул Мещерский. – Слышишь, целая орда сюда прет. Они его спугнут. Он… оно спрячется, уйдет.

– Кто?

– Ну, этот… Потрошитель, или как там его… упырь, чудовище, которое мы…

– А это ты видел? – Кравченко извлек из кармана джинсов белый клок ткани.

– Ой, это от его савана, да? – Мещерский отшатнулся, а потом со жгучим любопытством склонился над новой уликой.

– Какого там, к черту, савана… Эй, мужики, мы тут! Идите сюда! Налево сворачивайте! – гаркнул Кравченко во всю силу своих богатырских легких.

Мещерский втянул голову в плечи, зажмурился: «Вот сейчас песок сверху посыплется, камни, потом летучие мыши стаей, обвал, Армагеддон… Так всегда в ужастиках…»

Но вместо «армагедонна» – лишь желтки фонарей. Подоспела охрана.

– Шерлинга из вас кто-нибудь видел? – спросил у охранников Кравченко. – А Шагарина?

– Пан Вадим, я его видеть, но не сейчас, раньше, около полночь, – подал голос Анджей (что бы ни говорил он про себя о вещах, над которыми в отличие от братьев-славян «варшавянин только посмеется себе в усы», эта ночь (а он был, как и остальные, разбужен криками) заставила его некоторые «вещи» разъяснять себе самому лично, с пневматическим пистолетом в руках). – Он, пан Петр, быть как лунатик… И, по-моему, хотеть именно сюда.

Двинулись вперед уже всем отрядом. Вдруг, как на грех, Мещерский поскользнулся и едва не шлепнулся. Как можно было поскользнуться на каменном полу? Он ткнул фонарем себе под ноги – на каменной плите какая-то мучнистая жижа. Он поднял ногу, осветил подошву кроссовки, к ней что-то прилипло – отвратительное на вид.

– Серега, ты в порядке? Что там у тебя? – Кравченко наклонился над странным следом.

– Подожди! Не трогай!

– Ха! Да это же… – Кравченко бесстрашно коснулся отвратительной слизи, потом поднес пальцы к носу. – Это ж картошка.

– Что? – Мещерский не поверил ушам своим.

– Сырая картошка. Ты на нее наступил и раздавил. И кожуры никакой, срезана кожура. Что-то мне все это напоминает знакомое…

Они с Мещерским посмотрели друг на друга и…

– Це ж вона! Там попереду! – истерически завопил один из охранников. – Сука загробная! Зараз я тэбэ, тварюга, прикончу! Хватит над нами, живыми, мудровать!

Все последующее произошло синхронно: свет фонарей уперся во тьму и как будто с титаническим усилием отодвинул ее черную непроницаемую стену назад. Грянул выстрел помпового ружья, от которого все они разом оглохли как от взрыва. «Не стрелять!» – рявкнул Кравченко. В круге света заметалось что-то белое бесформенное, забилось, словно в капкане. Мещерский почувствовал, что ему снова не хватает воздуха – видя это создание там, на фоне глухой кирпичной стены (ход, как впоследствии оказалось, оканчивался тупиком и был давным-давно замурован), он не верил своим глазам. Не верил, потому что…

– Не подходи к нему! – крикнул он Кравченко.

Но тот – один из всего их вооруженного до зубов отряда, в ступоре застывшего на месте, – бросился к белому призраку и…

– Отпусти меня! Мне шше больно! Больно шше, пусссти!! Я не хотел… Я просто пошшшутил, вы шшто… Я тут заблудился в темноте… Думал, шшто меня тут ушше никто никогда не найдет!

Мещерский – все они – слышали голос Ильи Шагарина. Кравченко рывком содрал с него это самое, белое – никакой не саван, простыню. Лучи фонарей слепили Илью, он закрывался от них обеими руками.

– Покажи лицо, ну! – приказал Кравченко.

Илья отдернул руки – его лицо было густо вымазано мукой и черной тушью. Вокруг глаз и рта намалеваны красные круги – как потом оказалось, губной помадой. Грим превратился в совершенно бесовскую какую-то маску – слипшуюся от пота, от слез, текущих по щекам. Изо рта парня, мешая говорить, заставляя шепелявить, торчал бутафорский клык, вырезанный из сырой картошки. Другой успел оторваться и потеряться, превратиться из красноречивейшего вещдока в ничто – в плевок под ногами.