Пересыхающее озеро - Арнальдур Индридасон

Потом оба надолго замолчали.

— Эта история про меня и Илону… Ты говорил… Кто тебе рассказал ее? — спросил Ханнес.

— Лотар, — ответил Томас.

Ханнес покачал головой.

— Не знаю, должен ли я тебе это говорить… — сказал он наконец, — но я слышал совсем другую версию перед своим отъездом из Лейпцига. Ты был в таком смятении, когда вернулся из Германии, что мне не хотелось загружать тебя сплетнями. А их было предостаточно. Мне казалось, что до того, как ты появился, Эмиль ухлестывал за Илоной.

Томас уставился на Ханнеса.

— Ходили такие слухи, — закончил тот и увидел, как Томас побледнел. — Но может быть, это полная ерунда.

— Ты хочешь сказать, что они раньше встречались?..

— Нет, скорее, что он пытался закадрить ее. Это то, что я слышал, — поспешил добавить Ханнес, уже жалея о сказанном. Увидев, как изменилось лицо Томаса, он понял, что не стоило упоминать об этом.

— Кто тебе рассказал? — спросил Томас.

— Уже не помню, но, возможно, тут нет ни капли правды.

— Эмиль и Илона?! И она не обращала на него внимания? — допытывался Томас.

— Никакого, — заверил его Ханнес. — Как мне говорили, он совсем ее не интересовал. Но Эмиль сох по ней.

Наступило молчание.

— Илона тебе никогда не говорила об этом?

— Нет, — ответил Томас. — Она никогда об этом не упоминала.

— А потом Томас ушел, — закончил свой рассказ Ханнес, взглянув на Эрленда и Элинборг. — С тех пор я его больше не видел и, по правде, не знаю, жив ли он еще.

— В Лейпциге вам выпало пережить тяжелый опыт, — заключил Эрленд.

— Самым ужасным была эта невыносимая слежка за каждым человеком и постоянная подозрительность. Но происходило и много хорошего. Возможно, «благами социализма» мы и не были избалованы, но большинство пытались смириться с трудностями. Некоторым жилось лучше, чем другим. Университетское образование заслуживало всяческих похвал. Самый большой процент учащихся составляли дети рабочих и крестьян. Разве такое когда-либо было возможно?

— Почему после стольких лет Томасу потребовалось говорить с вами об Эмиле? — спросила Элинборг. — Вы думаете, он встретился со своим старым другом?

— Этого я не знаю, — ответил Ханнес. — Он не рассказывал мне.

— А эта Илона, — заговорил Эрленд, — что-нибудь известно о ее судьбе?

— Не могу сказать. То время все-таки ознаменовалось особыми событиями в Венгрии, где произошел социальный взрыв. Власти не хотели допустить повторения волнений в других странах коммунистического толка. Никакое инакомыслие или критика режима не признавались. Полагаю, никто не знает, что случилось с Илоной. Томас так никогда и не узнал. Во всяком случае, я так думаю, хотя меня это, строго говоря, не касается. То время не имеет больше никакого значения для меня. Уже давным-давно я отсек тот кусок своего прошлого, и мне неприятно говорить о нем. Невеселое было время. Грустное.

— А все-таки кто вам рассказал про Эмиля и Илону? — спросила Элинборг.

— Карл, — ответил Ханнес.

— Карл? — переспросила Элинборг.

— Да, — подтвердил Ханнес.

— Он тоже был в Лейпциге? — продолжала расспрашивать Элинборг.

Ханнес кивнул.

— Знакомы ли вам исландцы, которые могли иметь доступ к советским аппаратам прослушивания в шестидесятые годы? — спросил Эрленд. — Исландцы, готовые поиграть в шпионов?

— Советский аппарат прослушивания?

— Да, не будем вдаваться в детали, но вам ничего не приходит в голову?

— Мда. Если Лотар числился сотрудником посольства, он мог приложить к этому руку, — признался Ханнес. — Не могу себе представить… Вы ведь… Уж не намекаете ли вы на то, что в Исландии были разведчики?

— Нет, думаю, это было бы странно, — ответил Эрленд.

— Но, как я уже сказал, меня все это больше не касается. У меня не сохранилось практически никаких контактов с теми, кто находился в то время в Лейпциге. И мне ничего не известно о советских разведчиках.

— Может быть, у вас сохранился какой-нибудь снимок Лотара Вайзера? — поинтересовался Эрленд.

— Нет, — ответил Ханнес. — У меня нет никаких сувениров тех лет.

— Этот Эмиль мне кажется очень загадочным человеком, — заметила Элинборг.

— Вполне возможно. Как я уже сказал, я думал, что все это время он жил за границей. Но в действительности я… в последний раз я видел его… это как раз совпало со странным визитом Томаса. Я увидел Эмиля мельком в центре Рейкьявика. Я не встречал его со времен Лейпцига и едва заметил его, но уверен, это был он. Однако, как я уже сказал, мне больше ничего не известно об этом человеке.

— Вы не заговорили с ним? — спросила Элинборг.

— Заговорить с ним? Это было невозможно. Он сел в машину и уехал. Я увидел его на какую-то долю секунды, но это точно был Эмиль. Я все хорошо запомнил, потому что никак не ожидал встретить его.

— А вы не помните, что у него была за машина?

— Машина?

— Марка, цвет?

— Черная, — ответил Ханнес. — Я ничего не понимаю в автомобилях. Но все ж таки я запомнил, что машина была черная.

— Может быть, «Форд»?

— Не могу сказать.

— «Форд Фолкэн»?

— Как я уже сказал, единственное, что я запомнил, так это то, что она была черного цвета.

31

Положив ручку на стол, он подумал, что постарался, насколько мог, быть предельно ясным и точным в описании событий в Лейпциге, а потом в Исландии. Повествование заняло более семидесяти страниц, покрытых мелким почерком. Он потратил несколько дней на написание текста, но все еще не подошел к заключению. Решение принято, и оно устраивало его. Выход был найден.

В своем повествовании он дошел до того момента, когда, прогуливаясь по Приморской набережной, увидел Лотара Вайзера, входящего в какой-то дом. Он сразу же узнал немца, хотя не видел его много лет. С возрастом тот располнел и шагал тяжелой размеренной походкой. На него Лотар не обратил никакого внимания. Зато Томас просто остолбенел, словно громом пораженный, и проводил Лотара взглядом. Когда он пришел в себя от удивления, первой мыслью было спрятаться, поэтому он развернулся и очень медленно двинулся в обратную сторону, но при этом заметил, как Лотар прошел через калитку и аккуратно закрыл ее за собой, прежде чем исчезнуть на задворках дома. Томас решил, что немец вошел через задний вход, и посмотрел на табличку. Там значилось: «Торговое представительство Германской Демократической Республики».

Томас стоял на тротуаре и, точно парализованный, смотрел на здание. Время было обеденное, и ему захотелось прогуляться по хорошей погоде. Обычно он использовал перерыв, чтобы заскочить на часок домой. Вот уже два года он работал в страховой компании в центре города,