Аэроплан для победителя - Дарья Плещеева

— Но вас-то так просто не купишь.

— Почем я знаю? Может, через десять лет и я охотно продам первородство за чечевичную похлебку.

— Нет, вы из другого теста.

— Тесто имеет свойство прокисать. Вам знаком шекспировский Фальстаф? Нет? Я так и думал. Он очень вовремя помер — когда перестал быть нужным принцу Гарри. И, умирая, тосковал о зеленых лугах. Дай Бог всем нам вовремя помереть.

— Аминь, — сказал Енисеев. Он беззвучно подошел по холодному и рыхлому песку и сел рядом со Стрельским. — Давайте я хоть вам объясню, что не убивал фрау фон Сальтерн. Поскольку этот господин меня и слушать не желает.

— Ну, объясняйте, — Стрельский усмехнулся.

— Одно то, что меня грубыми способами пытались выдать за убийцу, говорит в мою пользу. Я знаю, вы догадались, что Водолеев — осведомитель. Но он же плохо сыграл роль! Он хотел взять глоткой! Вы же это видели и поняли, Стрельский!

— Савушка — плохой актер, юные друзья мои. Передразнить может, сыграть нутром — нет. Если ему покажут— он отлично повторит. А тут ему не показали. И он сделал все что мог, в меру своего скромного таланта. Но я, видно, хотел его оправдать… Я думал об этом — и искал оправдания… мы же лет восемь колесим вместе — из Вологды в Керчь, из Керчи в Вологду…

— А фрау Хаберманн?

— Вот она-то как раз неплохая актриса. Ей можно было поверить. Но это, наверно, ее последняя роль.

— А что, старушка опасно заболела?

— Старушка пропала, — наконец заговорил Лабрюйер.

— Как — пропала? Разве вы не оставили ее у себя?

— Оставили, но сильно за нее беспокоились. В конце концов господин Лабрюйер договорился с полицейским инспектором, и тот обещал ее приютить — где, Лабрюйер?

— У полиции есть квартиры для особых надобностей. Там она была бы в полной безопасности. Я думал, это ваша работа.

— Лиссабонское землетрясение — тоже моя работа? И гибель «Титаника» — тоже? Господи, как я устал… Каким образом пропала фрау Хаберманн?

— Возле ипподрома вдруг выскочила из автомобиля и удрала, — скупо объяснил Лабрюйер.

— Никто ничего не понял, — добавил Стрельский. — Наш шофер чуть умом не тронулся.

— А для чего вы ездили на ипподром?

— Искали автомобиль, в котором вывезли из Майоренхофа тело Водолеева. По крайней мере, я так считаю. Похоже, Тамарочка Оленина как раз тогда видела возле наших дач этот чертов «катафалк» и что-то еще, чему сама не придала значения, вот ее и пытаются убрать. Думаю, в этом же автомобиле привезли той ночью тело фрау фон Сальтерн. Мадмуазель Оленина опознала марку этого автомобиля и даже умудрилась его пометить. Сейчас полицейские агенты ищут его по всей Риге и окрестностям.

— Мы хотели передать фрау Хаберманн агенту, который отвез бы ее на квартиру, как раз у задних ворот ипподрома и назначили встречу, — добавил Стрельский. — И как-то так вышло, что Тамарочка с Алешей первыми побежали на ипподром, мы с Лабрюйером пошли следом, фрау осталась в автомобиле — и вдруг оттуда пропала. Шофер погнался за ней и проворонил.

— Когда это было?

— Сегодня утром.

— И что вы предположили, господин Стрельский?

— Мы с господином Лабрюйером предположили, что она могла встретить кого-то из сообщников Алоиза Дитрихса.

— Черт! — воскликнул Енисеев. — Вы так подумали, потому что еще утром считали преступником меня! И моей скромной персоны в окрестностях ипподрома не заметили. Но теперь-то что вы можете предположить? Кого она могла до такой степени испугаться?

— Она увидела подлинного Алоиза Дитрихса?

— Правильно, господин Стрельский. Слышите, собрат Аякс?

Лабрюйер отвернулся. Ему следовало первым делом подумать о фрау Хаберманн, когда стало ясно, что Енисеев не врет. А он из-за склоки с собратом Аяксом совсем забыл о старушке.

— Послушайте, Енисеев, а вам-то какое дело до Дитрихса? Вы хотит его изловить, чтобы окончательно снять с себя все подозрения? — спросил Стрельский.

— Все гораздо сложнее. Хотя и это тоже. Я телефонировал осведомленным людям в столицу. Мне два дня собирали сведения об этом проклятом Алоизе Дитрихсе! Оказалось, его родителям сообщили, что он погиб в перестрелке! Три недели спустя! Написали, где похоронен этот блудный сын, — и только. Но никто — никто! — не видел его трупа! А что это значит — понимаете?

— Кому-то нужно было, чтобы его считали мертвым, — сделал вывод Стрельский. — Говорите, говорите, это так любопытно! Словно я гимназист, за пять копеек купивший новый выпуск похождений Пинкертона! А кстати — нет ли еще пьесы о Пинкертоне?

Лабрюйер громко расхохотался. Это был дурной смех, ответ организма на перевозбуждение, попытка души выплеснуть обиду и злость — хоть таким странным способом.

— Про пьесу, извините, не слыхал. Так вот, кому-то не просто нужно было, чтобы Дитрихс умер, а чтобы на свет появился другой человек, с другими документами, с другим прошлым, готовый выполнять опасные поручения. Кому-то, кто в состоянии обеспечить воскресшего покойника безупречными документами и деньгами… вполне материальными деньгами…

Лабрюйер вспомнил про пятьсот рублей. Это что же получается — он тратил деньги Енисеева? А с чего бы Енисеев вдруг отвалил ему столь солидную сумму?

— Итак, реинкарнация Дитрихса…

— Что? — хором спросили Лабрюйер и Стрельский.

— Его посмертное воплощение, господа. Эта пакостная реинкарнация угнездилась на солитюдском ипподроме. Там множество людей бывает — конюхи, механики, авиаторы, их ученики, коновалы, плотники, рабочие с завода «Мотор», служители, что за летным полем смотрят, наездники, наконец, которые там днюют и ночуют. Вообще любопытные дела творятся на этом ипподроме. Я не только убийство фрау фон Сальтерн имею в виду. Одно то, что Дитрихс под чужим именем обретается там, где господин Калеп при помощи госпожи Зверевой работает над усовершенствованием аэроплана, в котором заинтересовано наше военное ведомство, уже о многом говорит. Не так ли, брат Аякс? Гоняясь за убийцей фрау Хаберманн, вы одновременно ловите очень опасную сволочь…

— Вам-то что за дело до этой сволочи? — сердито полюбопытствовал Лабрюйер.

— Есть мне до нее дело. Господин Стрельский, опишите мне, пожалуйста, эту мизансцену — кто и где находился, когда сбежала фрау Хаберманн…