Долгое дело - Станислав Родионов

Следователю Рябинину. В молодости я плавал. Однажды шли мы южными широтами. Жара была такая, что будто не морем идем, а пустыней едем. Откуда-то на корабле появился странный темный человек. Он ходил промеж матросов и вроде бы кого-то искал. Затем говорит: «Его здесь нет». И куда-то исчез. Мы искали его, но он пропал, как в воду прыгнул…

Позже выяснилось, что в этот день и в этот же час умер отец капитана. Последние мысли умирающего были о сыне, и перед смертью он сказал про сына: «Его здесь нет».

Вы можете это объяснить?

Уважаемый гражданин Сухотов! К сожалению, ничем, кроме сильной жары, я этот случай объяснить не могу.

Воздуха, настоянного на осени, осталось шагов на двадцать — до распахнутых металлических воротец. Рябинин вдыхал глубоко, разминая грудь легкой и приятной болью. Воздух тут отчего? Кислород же безвкусен. Пылинка с земли, водинка с травы… С желтого листа, с мокрого ствола…

Двадцать шагов кончились. Остался последний, который вынес бы его за ворота, на асфальт и бензин. Последний шаг остался и человеку в синем плаще и темной шляпе, идущему по соседней дорожке, тоже впадающей в эти воротца. Рябинин улыбнулся. Человек хотел ответить улыбкой, но тень, неприятная ему самому, не пустила ее дальше уголка губ. Посуровел и Рябинин.

— В прокуратуру? — спросил Беспалов.

— В нее, — сухо отозвался следователь.

— Что с Калязиной?

Вот откуда неприятная им обоим тень, — прокурор беспокоился о деле.

— Сегодня теплое утро, — ответил Рябинин.

Юрий Артемьевич посмотрел сбоку каким-то взглядом-крюком. Но они миновали железные воротца, чего Рябинин и и ждал, — ему не хотелось отвечать там, в желто-зеленом мире осени; Калязина была из мира по эту сторону воротец, из мира асфальта и бензина. И, ступив на панель, он собрался было ответить, что с Калязиной, но прокурор, словно освободившись в парке от тяготевшего груза, вдруг улыбнулся:

— Кстати, о том счастье, про которое вы забыли…

Кстати. На проспекте, среди бегущей толпы, на ходу, перед напряженным днем…

— Человек, который постиг, что работать интересней, чем отдыхать, всегда будет счастлив.

Беспалов немного опередил следователя, пытаясь высмотреть в его глазах ценность своей мысли. Рябинин помолчал, удивившись ее глубине.

И промелькнуло, исчезая…

…Умные мысли приходят всем. Только от некоторых сразу же уходят, потому что умные мысли — не деньги и не каждому нужны…

— Хорошо, — подтвердил Рябинин, — но смысла жизни этим не объяснишь.

— Увлеченность работой все объясняет.

— Я знавал неинтересных людей, увлеченных работой, — как-то между прочим, не для спора, бросил Рябинин, потому что об этом было уже говорено.

— Про интересность не знаю, но эти люди хорошие.

— Я знавал плохих людей, увлеченных работой…

— Они полезны для общества.

— Я знавал вредных для общества людей, увлеченных работой…

— За каких же вы людей?

— Я не за человека, увлеченного работой, а за человека, увлеченного жизнью, — воодушевился Рябинин, тоже слегка забегая вперед и заглядывая в лицо прокурора.

— Неплохо, — согласился Беспалов. — Но я встречал немало подлецов, увлеченных жизнью.

Они рассмеялись одновременно — от хорошего разговора, от приятной ходьбы, от доброй осени и от тех десяти минут, которые у них остались до работы.

— А что же вы не на машине? — спросил Рябинин.

— Осень хороша.

— Сейчас будут клены.

— Да, будут…

И клены встали в крохотном скверике, который, казалось, самовольно раздвинул дома и втиснулся. Летом меж каменных стен эти клены не очень заметны, да и зелени на проспекте много. Но осенью на них опускается купол огня, который рвется ветром: большие куски — на крону, кусочки — на землю… И жарко меж стволов.

Беспалов взялся за свой подбородок, опробовав его на крепость. Сейчас спросит о смысле жизни — нашел ли?

— Сергей Георгиевич, у вас характер трудный?

— Нет, — может быть, чуть резковато ответил Рябинин: его об этом спрашивали, ему об этом говорили.

— Некоторые так считают, — сказал прокурор бесцветным голосом, как бы отмежевываясь от тех, некоторых.

— Некоторые зарабатывают свой хлеб, пресмыкаясь. А кто работает гордо, кажется им человеком с плохим характером.

— Вы всегда с чем-то боретесь…

— Да? — удивился Рябинин.

С собой. Всю жизнь он боролся с собой. Борьба шла между ним и тем легким, простым и благополучным парнем, каким бы он хотел быть. Или между ним, Рябининым, и тем идеальным человеком, каким бы он хотел быть. Борьба нескончаемая и бессмысленная, потому что он всегда будет пробовать измениться и всегда будет оставаться самим собой.

И промелькнуло, исчезая…

…Все мы стремимся к себе, какими мы себя представляем…

— А вы про характер… к чему?

— Он у вас бойцовский.

— Разве — усмехнулся Рябинин.

У него бойцовский характер… Слышала бы Лида. Разве бойцы краснеют от смущения, расстраиваются от грубостей и не спят по ночам от неудач?

— Тогда почему ж борьбу не считаете смыслом жизни?

— Я думал.

Когда? Он не помнил. Видимо, на допросах, в автобусах, во сне… Но он думал.

— Я еще думаю…

Они бы заговорили о борьбе, не покажись здание прокуратуры. Потом были гранитные ступеньки, сбившие дыхание, так нужное в споре. Потом они вошли в сумрачный коридор, в свет дневных ламп, в звук шагов и в нервный стрекот машинок…