Пакт - Полина Дашкова

– Нафталиниха – это кто? – спросил папа и в очередной раз покосился на часы.

– Лидипална, которая драмкружок ведет, от нее нафталином разит, ужас. Сашка слов не знает, он здоровенный, на голову выше всех в классе и на артиста Столярова похож, вот она ему Балду и дала. А мне зайца. У зайца вообще ни одного слова, только бегает вокруг моря, ну я что, на зайца, что ли, похож? Так хотел Балду или в крайнем случае подосланного бесенка, у него слов много. Я даже специально в словаре посмотрел, что такое полба. Помните, Балда говорит: «Буду служить тебе славно, усердно и очень исправно, в год за три щелка тебе по лбу, есть же мне давай вареную полбу». Сашка путается, вместо «полбу» все время повторяет: «вареную воблу». Никто не замечает, они сами текста не знают, ни Нафталиниха, ни Раисмихална, русичка. Только я знаю.

– И что же такое полба? – спросила Маша и взглянула на часы.

Без двадцати десять. Папа поймал ее взгляд, нахмурился, еле заметно помотал головой, что означало: «Не паникуй, успокойся».

– Полба это злак, из него делают крупу вроде пшена, из крупы кашу варят, – объяснил Вася и вдруг спросил: – А где мама?

И папу, и Машу вопрос застал врасплох.

– Сейчас придет, – сказала Маша. – Кому еще чаю?

– Позвоню в ординаторскую, выясню, в чем дело, – сказал папа и вышел в коридор.

– Маня, я боюсь, – прошептал Вася, когда они остались одни.

– Чего ты испугался? Еще десяти нет, ну немного задержалась мама на работе, подумаешь, как страшно!

Папа вернулся, сказал, что в ординаторской никто ничего не знает. Пришла новая смена, мамы на работе нет. Он допил свой остывший чай и сердито обратился к Васе:

– Что ты сидишь? Собери посуду, отнеси на кухню. Будешь молодец, если еще и вымоешь тарелки.

– Почему я? – проворчал Вася. – Мне уроки делать и роль учить.

– Ты же сказал, заяц только бегает вокруг моря, а слов у него никаких нет, – напомнил папа.

– Да, а вдруг Нафталиниха передумает и даст мне Балду?

Посуду он все-таки собрал, ушел на кухню.

– Пап, может, подождем еще два часа и позвоним в милицию? – предложила Маша, когда они остались вдвоем.

– Бесполезно, – чуть слышно ответил папа.

Маша обняла его, уткнулась лбом ему в плечо и прошептала:

– Папочка, пожалуйста, не говори так.

– Ну что ты, я совсем другое имею в виду, – он погладил ее по волосам. – В милицию надо не звонить, а идти, писать заявление, я это имею в виду, ты просто неправильно меня поняла, Манечка, и вообще нет никаких оснований для паники. Просто я очень соскучился по маме, поэтому нервничаю немного. Не обращай внимания.

На кухне что-то грохнуло и зазвенело. Вася разбил тарелку.

– Ну вот, к счастью. Все будет хорошо, – сказал папа и ушел курить на лестничную площадку.

– А вдруг ее арестовали? – шепотом спросил Вася, пока они сметали осколки.

– Прекрати, с ума сошел? За что, интересно, ее могут арестовать? – Маша убрала веник и совок, залила кипятком посуду в тазике.

– Не знаю. Могут. И ее, и папу, – продолжал шептать Вася. – У кого должность, всех берут. Товарищ Сталин сказал, у нас незаменимых нет.

– Это он сказал, чтобы укрепить дисциплину и повысить производительность, – парировала Маша. – А еще он сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей». То есть очень скоро Советская власть окончательно победит всех врагов и аресты закончатся, некого будет арестовывать.

– Он это давно сказал, а врагов больше и больше, вот у Борьки Терентьева отца взяли, и у Кольки Казаченко, и еще Чеснок исчез, взяли за агитацию с пропагандой.

– Кто такой Чеснок?

– Завуч, Чесноков Семен Иваныч. Он точно никакой не враг, зуб даю, не враг он, в гражданскую был красный командир, вместе с Фрунзе воевал. А директрису, Инфузорию Туфельку, еще давно взяли, она, конечно, противная была, но какая разница? Ее арестовали потому, что у нее должность. И у Чеснока должность. Машка, я не понимаю, ведь мы живем в самой счастливой и справедливой стране в мире, так?

– Да, конечно.

– Ну а тогда почему?

Маша не могла сказать брату ничего утешительного. Запас утешений иссяк. Вася был слишком взрослый, чтобы рассказывать ему сказки, и слишком маленький, чтобы принять честный ответ: «Я сама ничего не понимаю, мне тоже страшно».

– Потому что время такое. Война в Испании, фашизм, Гитлер, – беспомощно лопотала Маша. – И вообще ты все преувеличиваешь. Может, эта твоя Инфузория теперь в РОНО служит, и Чеснок просто перешел на другую работу, никто их не арестовывал.

– Ага, как же! Все в школе знают, что их взяли. У Инфузории сын Генка в седьмом классе учился, он тоже исчез. А Чеснок жил в квартире, где Валерка, и Валерка сам видел, как за ним пришли.

Они перемыли посуду, вернулись в комнату. Часы показывали без четверти одиннадцать.

– Это все из-за твоего Мая! – вдруг выпалил Вася. – У него родители репрессированные, он в Москве незаконно живет, и не надо было его домой к нам пускать!

– С ума сошел! Что ты несешь? – Маша не сдержалась и шлепнула брата по щеке.

Шлепок получился совсем легкий, но Маша никогда прежде никого не била по лицу и представить не могла, что на такое способна. От стыда и ужаса у нее пересохло во рту.

– Васенька, прости, я не хотела, прости, маленький, но ты сам виноват, ты ужасные вещи говоришь. При чем здесь Май? У него беда, бабушка заболела, я не могла его выгнать, он мой партнер, мой друг. Ну хочешь, ударь меня, дай сдачи.

Вася ничего не ответил, залез в угол между буфетом и родительской кроватью, где хранились в ящике его старые игрушки, высыпал на пол оловянных солдатиков и принялся выстраивать их в шеренгу. Маша ушла за перегородку, открыла заложенный в середине том Тургенева, попыталась читать, но не смогла, нашла в шкафу мешок с вязанием, уселась на кровать. Однообразные движания спицами успокаивали, слегка убаюкивали, притупляли тревогу. Но глаза то и дело прилипали к циферблату. Минутная стрелка сошла с ума, бежала по кругу со спринтерской скоростью. Только что было одиннадцать, теперь половина двенадцатого. Вася увлеченно возился со своими солдатиками, к которым не прикасался последние года два. Папа то застывал у окна, смотрел во двор, то усаживался за стол, шуршал газетой, но тут же вскакивал, уходил курить на лестницу.

Взглянув на часы, Маша вздрогнула, упустила петлю. Час дня. В очередной раз хлопнула входная дверь. Через минуту в комнату вошел папа и сказал:

– Мама вернулась.

У нее были красные глаза. Пройдя несколько шагов, она опустилась на коврик у буфета, села, поджав ноги, посмотрела снизу вверх и вдруг засмеялась.

Смех звучал странно, мама смеялась и мотала головой.