Pavor Nocturnus - Игорь Мельн

молча хлопать губами, как подыхающий на берегу анчоус. Она ждала от меня каких-нибудь признаков жизни, но вечно стоять рядом не собиралась — я все еще тонул, шел тупым камнем на дно, а ее ярко-белая спина медленно уплывала на другой конец подсобки. Тонкая блуза явно не согревала, а здесь еще и зябко, как в холодильнике, Оля дрожала, растирала плечи, такие самообъятия уменьшали ее вдвое, но мне и предложить-то нечего. И вот между нами целая пропасть, хотя, по сути, что там того помещения — она прошла к дальней стене и села на коробку среди таких же башен картонной крепости, спиной ко мне.

Я поводил подбородком, как эхолокатор, но рассматривать тут особо нечего, коробки на коробках, по две-три друг на друге или на стеллажах по-над стеной. Готов поспорить, ни одно начальство не сунется проверять, что творится в подсобке, и все равно Оля держала тут какой-никакой порядок, все выстроено рядами, аккуратно и удобно. И все это, конечно, прекрасно, но глаз так и не нашел вариантов побега, хотя бы люк в полу или на потолке, я уже молчу про дверь, а в тутошнюю вентиляцию размером с пару моих ладоней пролезет, если как следует вдохнет, одна Тонконожка. В общем, строители не подумали, что здесь будут прятаться от монстров, а это ж самое банальное, такое в первую очередь на ум должно приходить. Еще и сотовый ни черта не ловит здесь — на полицию можно не надеяться, отлично, просто замечательно!

Один выход, он же вход, он же верная смерть в желудке неведомой твари.

Мелкие отлипли друг от друга, спасибо, что без причмокиваний и облизываний, и я расслышал заговорщицкий шепот, который попахивал чем-то серьезным, мне сразу не понравилось. И вот складно и грациозно в духе вальса Тонконожка подплыла к Оле, вмиг заболтала ее, как не смог бы ни один мошенник, а ДеВи плюхнулся рядом со мной, спина подпирает дверь, ноги согнуты в коленях, руки там же, не иначе как меня пародирует, гад. Это даже хорошо, пусть Оля поймет, кто такие дети не на картинках и не в магазине, хотя что-то я до сих пор не видел раздражения, убийственного взгляда и желания удушить, наоборот, они мило трындели, как давние подружки. Мы же с паршивцем сидели с видом завсегдатаев бара по пятницам, не хватало для манерности спектакля стаканов с виски, блюза на фоне и болтовни о жизни. Я старался показать, будто и не замечаю его, да и на самом деле смотрел на любимый светло-русый хвост, который пританцовывал в такт движениям.

— Это подружка твоя? — сказал он, удавил блаженную тишину.

— Подружки в детском садике остались, а это моя девушка.

— Ясно. А что у вас с ней? Вы поругались?

— Не твое дело.

— Конечно, не мое — твое же… Я хочу помочь.

Я посмотрел на него со всей иронией мира в глазах и сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Помочь? Чем ты можешь мне помочь?

— Не знаю.

— То-то же, помощничек.

— А как вы познакомились? — не унимался паршивец. — Расскажи, Армани, мне очень интересно.

— Если ты думаешь, мол, я спас тебя и это равно прощению, то ты очень ошибаешься. И я не советую выводить меня еще больше, а то выставлю за дверь прямо на тарелочку монстру.

Я сложил руки на груди, уселся поудобнее и молчал, мог так хоть целую вечность и быстро забыл о его существовании. Тонконогий паразит вцепился в жертву намертво — начиналось все с болтовни за игрушки, а теперь Оля сама активно размахивает руками, живые, настоящие эмоции, и вот сидят нога к ноге на этих коробках, чуть ли не в обнимочку. Еще бы услышать, о чем они там воркуют, но ДеВи снова зажужжал:

— Сколько еще раз мне извиниться?

— Где-то с миллиард и еще парочку на всякий случай. Можешь начинать прямо сейчас.

И он с самой серьезной миной забубнел прямо у меня над ухом, стрелял этим бедным словом, как из пулемета, и пальцы загибал — побойся своих желаний, как говорится, можно мне любую другую пытку из всего средневекового списка. Я держался долго, но ему бы шпионов на чистую воду выводить, мало кто такое выдержит и не сойдет с ума.

— Замолчи ты уже, достал! Точно на подзатыльник нарываешься.

— Но ты сам…

— Уговор такой, я рассказываю тебе все свои проблемы, а ты отстаешь от меня на сегодня, равно как и навсегда вообще.

Простой кивок, а надо было взять письменное согласие, он повернулся ко мне в позе по-турецки, уставился так завороженно, как на костер, и с такой грустной рожей, будто узнал, что я смертельно болен, честное слово. Не буду врать, мне самому жутко захотелось насесть на чьи-нибудь уши и поныть о проблемах, это я от мелких уже заразился, ей-богу!

— Мы познакомились, когда меня выгнали из университета. Я там поругался с одним ублю… я имею в виду, неприятной личностью, этот краснощекий боров в преподавателях жутко не любил девушек, мол, лучшие повара всегда были есть и будут мужчины, запишите, детки, а им место готовить дома да детишек у очага растить… Вот я один раз не выдержал и плюнул ему в лицо — к сожалению, только фигурально, всю правду высказал на лекции. Не знаю, что стало с девчонкой, на которую он это выливал, но в меня этот клещ потом вцепился с особым рвением, он и без того не жаловал иностранцев, а идущих против него давил, как тараканов. На первом же экзамене после этого ему единственному, видите ли, мое блюдо показалось помоями, и даже на третьей попытке не изменил мнения.

ДеВи прыснул, но быстро заткнул рот ладонью и проглотил смех.

— Что смешного?

— Прости, я думал, тебя за двойки выгнали, а ты вон какой добряк оказывается. Значит, только выглядишь злым.

— Это кто тут злой… Давно пинка под зад не получал за длинный язык? — сказал я, хотя и не собирался тратить время на исполнение угроз. — В общем, обидно, мне оставалось всего год доучиться, и, понятное дело, меня не взяли ни в один приличный ресторан, а в единственной итальянской кафешке с лихвой хватало своих рук. Тогда-то и подумал идти за билетами на самолет и звонить отцу, как тут вдруг на веранде этой же кафешки увидел желтое пятно платья — нет, я не приставал к каждой встречной, просто неделю просидел в кампусе, пока ждал документы, и совсем одичал без общения. Я еще до выхода глянул на пиццу через витрину,