Легавые. Ружье. Загадка Глухого - Эван Хантер

Я узнал об этом в мае.

Было начало мая. Я уехал в командировку, потом вернулся и все узнал. Узнал совершенно случайно. Я же… Я даже не знал, что она забеременела. Видите ли, я поехал в Калифорнию в феврале. Весной я обычно отправляюсь в длительную командировку. Я уехал первого февраля, а вернулся в самом начале мая. Это самая длительная командировка в году. Я… В общем, меня не было с февраля, а когда… когда у нее случился выкидыш, доктор сказал, что она была на втором месяце беременности. Ну вот… Я все понял.

Сначала я не знал, что делать.

Что ни сделай, все плохо, все неправильно.

Разве может мужчина правильно повести себя, если жена и чужой человек выставили его идиотом? Как ни поведи себя, все получится неправильно. Я никак не мог понять, почему она это сделала, я ведь так ее любил.

Эта мысль мне не давала покоя все время. И еще я думал, что было бы, если бы не выкидыш? Неужели она собиралась оставить ребенка, неужели она надеялась меня провести? Неужели она думала, что я не умею считать? Правда, может, они что-то такое придумали, не знаю. Я не мог взять в толк. Но мне ничего не оставалось делать, как молчать и держать все в себе.

И умирать. Медленно умирать.

Мне… мне нужно было выяснить, кто этот человек.

Я сказал ей, что уеду из города на пару недель, но никуда не уехал, а стал наблюдать за квартирой. Он входил и выходил из моего дома, словно это был его дом. Я все недоумевал, как же она может так рисковать, особенно из-за… из-за такого человека. Я все тщательно проверил. Я выследил, где он живет. Я узнал его имя. Я узнал, чем он занимается. Он работал вышибалой хорош гусь! Я не мог понять, как Роза связалась с таким, как он. Это же был… как бы сказать… не очень приличный человек. У него были и другие женщины, за те две недели я встречал его, по меньшей мере, еще с двумя. Только Богу известно, в какой грязи он вымарал Розу.

Вообще-то…

Вообще-то я собирался убить только его.

Я следовал за ним повсюду. Однажды я даже рискнул — зашел вечером в «Уютный уголок», сел за столик в углу, где было темно, и в тот вечер я узнал, что у него было освобождение от военной службы. Я следил за каждым его шагом, и один человек у стойки сказал просто так: «Какой громила наш Уолли, верно?» Я кивнул головой, а он продолжал: «Между прочим, в армии не служил. Смешно, да? Такой здоровяк!» Тогда я не придал этому значения, не увидел в этом ничего странного, потому что, видите ли, и сам не служил в армии. У меня повреждена барабанная перепонка. Мы с Дамаском примерно одного роста, похожего телосложения и почти ровесники. Вот еще одна загадка. Если ей понадобился другой мужчина… если она без этого не могла, почему она не выбрала кого-то не похожего на меня?

Все это совершенно не укладывается у меня в голове.

Когда я купил ружье, я уже решил убить их обоих. Я хотел застрелить их в постели, рядышком. Когда они занимаются любовью. Я купил охотничье ружье, дробовик. Мне нужно было оружие большой убойной силы, способное изувечить. Как-то раз в журнале я видел фотографию несчастного случая на охоте. Тогда-то я и понял, что бывает с лицом человека, если в него выстрелить из охотничьего ружья. В упор. Видите ли, я хотел, чтобы им было больно. Как было больно мне. Я и в мыслях не держал специально изуродовать лица, чтобы трупы невозможно было опознать. Эта мысль пришла ко мне позже, когда я уже купил ружье.

Оказалось, что в нашем городе ружья продают только тем, у кого есть специальное разрешение. Я стал узнавать, где и как можно купить оружие. Выяснилось, что, если переехать через реку в другой штат, для покупки ружья никакого разрешения не нужно. Я так и поступил. Когда владелец магазина спросил, как моя фамилия, я машинально ответил «Дамаск» и дал его адрес, а затем, когда я выходил из магазина, — я купил ружье в Ньюфилде, в августе, до того как снова уехал в Калифорнию, — так вот, когда я выходил из магазина, я вдруг понял, что у Розы никогда не брали отпечатков пальцев и у Дамаска, наверно, тоже, раз он не служил в армии. Если я выстрелю в упор, их лица будут изуродованы до неузнаваемости, зубы вылетят, никто не станет поднимать зубоврачебные карты, а значит, мне это может сойти с рук. Я убью их и не буду за это отвечать. Именно потому, что я машинально назвался Дамаском, весь план прояснился сам собой. Я застрелю обоих, и пусть полиция считает, что Дамаск убил меня. Я ведь все равно погиб. Они, по сути дела, убили меня. Так что я еще раз убью Энди Лейдена, раз и навсегда. А потом уеду из города, а может, и из Штатов, начну другую жизнь под другим именем, а полиция будет искать моего убийцу.

Насчет татуировки я сообразил, когда летел в Калифорнию. Мальчишка, сидевший через проход, рисовал фломастерами и запачкал краской пальцы, а я глядел на него и думал, что это напоминает татуировку. В Лос- Анджелесе я решил купить фломастеры с тонким стержнем — это было нетрудно, теперь продают самые разные модели. Я сделал, наверно, вариантов сто, пока не добился своего. Татуировка у меня на правой руке, так что мне было с чем сравнивать, когда я снова и снова рисовал кинжал. Я надеялся, что план сработает, потому что татуировку как раз и будут искать на руке покойника. Полицейским быстро станет известно, что у Эндрю Лейдена на правой руке была татуировка, и когда они увидят ве именно там, где ей положено быть, они вряд ли заподозрят подделку. Вы ведь этого не заподозрили? Однако я боялся, что в ту ночь, когда я выполню задуманное, у меня не будет времени нанести татуировку на руку Дамаска. Ведь мне придется выстрелить четыре раза! Что поделаешь — мне обязательно нужно было стрелять из ружья, чтобы изуродовать лица до неузнаваемости,