Наркомент - Сергей Донской

– О чем задумался, Игорь?

– О Светочке, – признался я. – Она такая маленькая, такая беззащитная. Я обязательно должен быть рядом.

Вера искоса посмотрела на меня и сказала:

– Не надо об этом думать. Нельзя. Станешь слабым и безвольным. Превратишься в тряпку.

– Это откуда же такие познания? – недовольно поинтересовался я, задетый сравнением. – Насколько мне известно, в женском батальоне ты не служила, воевать не воевала.

– Миша говорил, – спокойно пояснила Вера.

Обрадовавшись поводу поговорить, она даже отставила в сторону бутылку мадеры, к которой то и дело присасывалась далеко не с таким блаженным видом, как это делают младенцы, дорвавшиеся до соски. Ломок, насколько я знал, у нее после перехода на винную диету не наблюдалось, но похмельный синдром давал себя знать: круги, которые образовались у Веры под глазами, говорили сами за себя.

– У него что, медали за боевые заслуги имелись? – спросил я с таким кислым видом, словно меня самого заставили хлебать вино натощак.

– Медалей у него не было, – ответила Вера подчеркнуто ровным тоном. – Но уж он-то в этих делах разбирался, можешь не сомневаться.

Каждое упоминание о покойном бандите, которого я никогда в глаза не видел, коробило меня все сильнее, словно речь шла не о Верином брате, а о ее женихе.

– Про что же в такие моменты принято думать у господ бандитов? – продолжал я с неприкрытым сарказмом. – Про бренность всего земного?

– Нет. – Она покачала головой с таким серьезным видом, словно не замечала моего язвительного тона. – Нужно думать о том, как победить и выжить.

Я открыл было рот, чтобы возразить, однако пришлось возвратить челюсти в исходное положение, поскольку никаких контраргументов у меня не было. Победить и выжить. Все правильно. Если будут соблюдены эти два условия, то все остальное приложится.

«Сааб» стоял в конце заповедной улицы особняков, и с нашей позиции отлично просматривались ворота нужного нам дома. По причине раннего утра ворота оставались закрытыми. Одноглазый Карен, умаявшийся ночью вместе со своими более зоркими орлами, скорее всего теперь мирно почивал, и ожидание его пробуждения грозило затянуться надолго. Но я не возражал. Я готов был торчать здесь сколько угодно, потому что уже усвоил нехитрую заповедь любой, даже самой маленькой войны: нельзя оставлять врагов живыми. Это красиво, это благородно, но великодушные умирают раньше, чем успевают проникнуться своим благородством. И трофейный «макаров», покоившийся у меня на коленях, намеревался отстаивать мое мнение до последнего патрона.

Все чаще мимо нас проезжали дорогие иномарки, сияя солнечными бликами на своих дочерна затонированных стеклах – сильные мира сего лениво потянулись на свои рабочие места: кто в офис, кто в банк, кто в налоговую инспекцию или в прокуратуру. В обратном направлении двигалась пешим ходом публика попроще: домработницы с набитыми сумками, похмельные мастеровые, гувернантки с брезгливо вздернутыми носами, лохматые строители в обесцветившемся тряпье.

К десяти часам утра движение начало замедляться, а в одиннадцать прекратилось совсем. Прислушавшись к своим ощущениям, я запустил двигатель на холостые обороты и сделал это не только для того, чтобы прогреть салон.

– Тебе придется как следует держаться, – предупредил я Веру. – Но пристегиваться нельзя.

– Намечаются гонки на длинную дистанцию?