Копченая селедка без горчицы - Алан Брэдли

Что ж, подумала я, цинка я не боюсь, а зеленая ржавчина всегда меня интересовала.

Я продолжила идти.

Когда мы приходили сюда с Порслин, я расслышала определенное металлическое звяканье, но сейчас коридор, начавший сужаться, был тихим, как могила.

Передо мной была сводчатая арка с открытой дверью, за которой вроде бы находилась комната.

Я сделала два осторожных шага в помещение и обнаружила себя в окружении металлических труб всех размеров — цинковых, свинцовых, железных, бронзовых, медных, они шли во всех направлениях, соединенные под прямыми углами огромными металлическими болтами, то там, то сям попадались гигантские вентили, напоминавший руль автомобиля.

Я в самом сердце подземных водопроводных коммуникаций Люциуса де Люса!

И тут я это услышала — металлическое звяканье, разнесшееся эхом по помещению.

Признаюсь, я застыла.

Еще раз звякнуло.

— Ау, — окликнула я дрожащим голосом. — Кто там?

Откуда-то донесся другой звук — животного происхождения, хотя я не смогла определить, человеческого или нет.

Что, если в туннель забралась лиса? Или барсук?

Если дело в этом, они, скорее всего, убегут от человека с фонарем… Но что, если нет?

— Ау! — снова окликнула я. — Есть здесь кто-нибудь?

Еще один приглушенный звук, более слабый. Он теперь дальше, или мне кажется? Одно ясно наверняка: он может доноситься только откуда-то из-за гигантской трубы, выступавшей из камня, потом идущей горизонтально, изгибающейся под прямым углом и уходящей к дальней стене помещения.

Я забралась на нее, секунду постояла, расставив ноги, и спрыгнула по ту сторону.

Коридор, в который вела труба, был ниже, уже и влажнее. Влага собиралась каплями на стенах, а на полу между кирпичами была сырая земля.

Прямо передо мной туннель блокировала железная калитка, скованная цепью и запертая по другую сторону большим старомодным железным висячим замком.

Я потрясла калитку, но она стояла мертво. Без ключа нет шансов преодолеть ее.

— Проклятье! — сказала я. — Проклятье и дважды проклятье!

— Флавия! — кто-то прокаркал.

Должна признаться, что я была очень близка к тому, чтобы опозориться.

Я посветила лучом фонаря сквозь прутья калитки и увидела фигуру, скорчившуюся на земле.

Всю свою жизнь я буду помнить это белое лицо, уставившееся на меня, ослепленное светом. Он умудрился где-то потерять очки, и его светлые глаза, ослепшие и мигающие, были глазами новорожденного крота, которого внезапно вытащили из норы на дневной свет.

— Колин? — спросила я. — Колин Праут?

— Выключи эту штуку! — взмолился он резким голосом, отворачиваясь от света.

Я отвела луч в сторону, и коридор по ту сторону калитки снова погрузился почти в полную темноту.

— Помоги мне, — жалобно попросил Колин.

— Не могу. Калитка заперта.

Я потрясла массивную решетку одной рукой, надеясь, что она откроется, возможно, благодаря какой-то еще не открытой магии — но нет.

— Попробуй со своей стороны, — предложила я. — Может, там есть щеколда…

Произнося эти слова, я уже знала, что там ничего нет, но попытаться стоило.

— Не могу, — ответил Колин, и даже в темноте было видно, что он едва сдерживает слезы. — Я связан.

— Связан? — Это казалось невозможным, хотя один или два раза я сама оказывалась в подобном положении.

— Но у меня есть ключ. В кармане.

Слава богу, подумала я. Наконец-то повезло.

— Ползи к решетке, — сказала я. — Я попытаюсь достать ключ.

Повисло болезненное молчание, потом он сказал:

— Я… я к чему-то привязан.

И он всхлипнул.

От этого и святой начал бы плеваться!

Но постой-ка! Висячий замок на стороне Колина, ведь так? Я заметила это, но не уделила должного внимания.

— Ты сам себя запер? — спросила я.

— Нет. — Колин шмыгнул носом.

— Тогда как ты там очутился?

— Мы прошли через дверь в фонтане.

Дверь в фонтане? Мы?

Я решила сначала задать самый важный вопрос.

— Кто «мы», Колин? Кто это с тобой сделал?

Я слышала его тяжелое дыхание в темноте, но он не ответил.

Я вдруг осознала тщетность всего этого. Я не собираюсь провести остаток жизни, выпытывая ответы у пленника, от которого меня отделяет железная решетка.

Меня приводила в ярость мысль о необходимости спрашивать у чужака о потайной двери в Букшоу. Подобные тайны наверняка должны передаваться от одного члена семьи к другом устно, а не выпытываться у почти незнакомого человека, крадущегося по окрестностям в обществе браконьера.

— Носок Сидона, — сказал Колин.

— Что? Ты несешь чушь.

Звук рыданий дал мне понять, что от него больше ничего не добиться.

— Оставайся тут, — велела я, хотя в моих словах не было никакого смысла. — Я вернусь мигом.

— Нет, постой! — закричал он. — Дай мне фонарь. Не оставляй меня одного!

— Я должна, Колин. Мне нужен фонарь, чтобы освещать путь.

— Нет, пожалуйста! Я боюсь темноты!

— Вот что я тебе скажу, — произнесла я. — Закрой глаза и сосчитай до пятисот пятидесяти. Когда глаза закрыты, не так темно. Когда закончишь, я вернусь. Давай я помогу тебе начать. Один… два… три…

— Не могу, — перебил меня Колин. — Я не умею считать сотнями.

— Ладно, тогда давай петь. Ну же, споем вместе:

God save our gracious King.

Long live our noble King,

Long may he…[65]

— Эй, Колин, да ты же не поешь.

— Не знаю слова.

— Ладно, тогда пой то, что знаешь. Пение заставит меня скорее вернуться.

Повисла длинная пауза, и он запел надтреснутым дрожащим голосом:

— Лондонский мост… падает…

Падает… падает…

Лондонский мост падает…

Я повернулась и начала осторожно пробираться обратно по коридору, звук голоса Колина вскоре превратился в слабое эхо. Оставить его там, одного в темноте, было одним из самых тяжелых решений, которые мне когда-либо доводилось принимать, хотя я не могу сказать почему. Жизнь полна сюрпризов.