Хроники сыска - Николай Свечин

– Ну, я же не ротмистр Кузуб, в пять минут не управлюсь.

Львов уехал, а Благово приступил к розыску. Начал он с камердинера Архипа.

– Что ты сказывал насчет осенней истории с ограблением?

– Да к нам, вишь, на Дмитровскую[109]в дом залезли. Солонку серебряную сперли, ножи с ложками, у барина в кабинете насвинячили.

– Что именно украли в кабинете?

– Бог его ведает… В стол залезли, бюро взломали. Деньги, видать, искали.

– А почему вы решили, что это Мишка?

– Кому ж, окромя его, талагая?[110]Всю жисть по чужим карманам молебны служит. Он уже сидел за кражу шесть месяцев у вас в Нижнем. Шапку свою обронил, в кухне нашли. А главное – Исай Потапыч Городнов его видал, как он из окошка лез. Он потом это обществу и рассказал. Мишка понял, что его узнали, и в бега ударился.

– Да. Только до пруда и добежал – дальше не успел… Шапку оставил. А вид на жительство, с фамилией и приметами, заодно не обронил?

– Никак нет.

– Что за человек Городнов?

– Из наилучших в деревне! Справный. Завод по выделке кос имеет, семнадцать человек работников. Земли опять много. Сам не дюжит, так нанимает. Теперь вот на нашего барина мир поднял, что остров с капустником ихние, а не помещичьи. Мужики судиться хотят. Они богатые, а у нас и денег-то нету на суды.

Разговор прервало появление Дедюлина. Он был озадачен, даже растерян, а в руках держал бумаги.

– Ничего не понимаю, – сказал отставной кавалергард сыщику. – Через два часа встреча с мужиками по мельнице с островом. Я решил перечитать арендный договор, и вот… Смотри, Паша, в конце абзаца приписано другими чернилами: «…с правом выкупа». А в другом месте: «Последний платеж знаменует переход титла собственности к крестьянской общине села Чиргуши». Но ведь это же подделка!

– Гм… Да, похоже на поздние приписки. Где хранился договор?

– У меня в бюро.

– В том, что осенью сломали?

– Да. Погоди, что ты хочешь этим сказать? Неужели?

– Шура! Садись быстрее в бричку и дуй в Лукоянов. В архиве уездного землемера должен быть третий экземпляр этого договора. Мужики тебя подождут. Пулей, пулей давай!

И Дедюлин умчался в уезд. Вернулся через полтора часа еще более растерянный.

– Паша, караул! В архиве случился весною пожар. Сгорели бумаги по одной волости, а именно по нашей. Целиком. Остальные успели спасти. Это какой-то рок.

– Хорошо мужички работают! – одобрил Благово. – Серьезный подход… Тут не рок, Шура, а умысел. Чтобы отобрать твою мельницу.

– Да? И Мишку убили из-за этого? Чтобы следы замести?

– Нет, конечно. Твой капустник с островом не стоят человеческой жизни. Всему предмету спора красная цена – пять тысяч рублей; Городнов здесь перемудрил. Мужикам действительно не хочется платить тебе аренду. Если есть возможность обжулить барина, они всегда этим воспользуются. Но убивать…

– Кто ж тогда его?

– Городнов, разумеется. Но вот с какой целью? Мотива пока не вижу. Мишка в твой дом осенью не залезал, Исай оговорил его. Он же подделал арендный договор. Во время кражи кто был в доме?

– Никого. Я отлучился в уезд, прислуга гуляла на свадьбе: садовник сына женил.

– То есть были все условия. Городнов ими и воспользовался: взломал твое бюро, приписал спокойно два абзаца, а потом объявил, что видел, как Телухин лез из окна. Ты ведь, когда обнаружил кражу, бумаги не перечитывал?

– Нет, конечно. Проверил, на месте ли они, и успокоился.

– Исай все это придумал и осуществил. Потом убил Телухина и дал взятку писарю, чтобы тот сжег архив.

– Для чего? Чтобы сэкономить сельскому обществу две тысячи рублей аренды? Не вяжется.

– Ему зачем-то очень нужна твоя мельница. Не знаю, в чем тут дело. Мельница как мельница, старая уже. Ну не стоит она убийства!

– Ты вот так уверенно обвиняешь Городнова в страшном преступлении: в убийстве. Откуда такая убежденность? Не сходя с места, без расследования… Как вы, сыщики, торопливы на выводы! Чем ты тогда лучше Кузуба?

– Шура, я умнее вашего ротмистра, а главное, опытнее. Извини, тринадцать лет службы в сыскной полиции кое-что да значат. А убийца действительно Городнов, поскольку именно он видел якобы вылезающего из твоего окна Мишку Телухина. Что, Мишку замучала совесть за украденную солонку? И он, повязав на шею жернов, бросился в пруд? Вряд ли. А теперь вспомни, кто поднял на тебя мир в вопросе с несчастной твоей мельницей? Опять Городнов.

– Паша, что же мне делать? Это жулье подделало бумаги. Сейчас они придут со своим договором, куда, конечно, тоже приписаны эти два абзаца. Как быть?

– Судиться с ними.

– Ты же знаешь мое положение! Денег нет на эти дрязги. Мировой судья у нас взяточник, а земство – скопище либеральных идиотов, которые во всем готовы поддержать мужика. Поскольку он, видишь ли, пострадал…

– Не волнуйся, я найду тебе подлинный арендный договор, без приписок насчет выкупа. Батюшка в шестьдесят первом брал ссуду в Дворянском банке под залог земли и несгораемых материалов. И предоставлял туда нотариально заверенные копии межевых актов, в том числе и арендного договора. В архиве банка они должны сохраниться, вряд ли Исай дотянет свои длинные руки и дотуда. Я телеграфирую Лыкову, и он завтра привезет тебе эти бумаги.

– Паша, ты голова! Значит, судиться?

– Да. Вскроешь их подлог, и мужикам тогда долго не захочется заниматься такими делами. А Исайку я в Сибирь закатаю, стервеца. Дам им всем такую острастку, что мало не покажется! Ты иди на сход, а я начну искать мотив, для чего Городнову вдруг так позарез понадобилась твоя мельница.

Благово решил сходить к деду Паисию. Это самый старый житель не только в селе, но и во всей округе. Сейчас дедушке идет сто второй год, и помирать он отнюдь не собирается. Крепко держит управление всем родовым хозяйством в своих руках: закупает скотину, решает, когда сеять и когда убирать, женит правнуков, определяет цену на зерно. Старшему сыну уже семьдесят пять, но он удостаивается еще иногда отцовской палки! О прочих и говорить нечего: власть патриарха в семье безгранична.

Обычно Паисий сидит на завалинке в теплом кафтане и валяных пимах, и все прохожие заискивающе с ним здороваются. А он может и не ответить… На груди у деда серебряная медаль за войну с Наполеоном. В восемьсот двенадцатом ему было уже тридцать три! Как-то Благово полюбопытствовал, за что Паисию выпало такое отличие. Дед ответил:

– Да я в партизанах состоял.

– Что ты! У кого же именно? Уж не у Дениса ли Давыдова?