Банда 2 - Виктор Алексеевич Пронин

— Садись, Паша, — проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев поразился его голосу — звучал он непритворно скорбна. Всмотревшись в лицо прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить, как угодно твердо с ним, с Пафнутьевым. — Как провел выходные?

— Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы.., Я был потрясен. Громадные, чисты, ни единого червячка... А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то подсвечивает... Кошмар какой-то! Но самое главное — я поймал вот такого окуня, — Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать — от кончиков пальцев до локтя.

— Надо же... А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?

— Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, что многим утер нос, а?

— В основном, мне утирали, Паша, — и опять в голосе Анцыферова явственно прозвучала усталость. — Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему ты всех нас послал к какой-то там матери — и меня, и Колова, и Сысцова?

— Леонард! — вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.

— Ты думаешь мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный да проницательный?

— Я так не считаю!

— Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты можешь всех нас посылать подальше.

— Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно по-хамски! Он грозился кровавыми разборками, он такое нес...

— Не надо, — Анцыферов поднял дрожащую ладонь и Пафнутьев понял, что в эти выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок. — Амон — злобный пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура, собачья злоба.

— Леонард! Спроси у Дубовика...

— Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!

— Когда Колов...

— Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда, потому что его послал Сысцов. Только его просьба имеет значение для Колова, для меня... Я думал, что и для тебя.

— Сысцов мне не звонил! — отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в обвинениях и разоблачениях.

— Еще чего не хватало, — усмехнулся Анцыферов. — Ты, Паша, всех нас очень подвел. Причем, сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.

— Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить его без меня?

— Уже отпустили.

— Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?

— Паша, — Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным, — Паша... Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?

— А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой... Посторонних там быть не может.

— Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся камера... Трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под руки.

— Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно мужское начало, — неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.

— Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце, придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись использовать.

— Сколько же их там было, в камере?

— Он — тринадцатый.

— А! — обрадованно воскликнул Пафнутьев. — Этим все и объясняется. Чертова дюжина!

— Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему неспособными, а остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его трахали двое суток... И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Приблизительно, — кивнул Пафнутьев.

— Чтобы ты понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в камере решили, что Амон — насильник? У него много недостатков, у него дурное воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен... Но он не насильник, Паша?

— У меня есть показания... Его опознала потерпевшая...

— Как об этом узнали в камере?

— Леонард! Ты же знаешь, что у них налажена потрясающая система оповещения!

— Я знаю первоисточник, Паша. И мы с тобой оба знаем, что я имею в виду. Я поговорил с конвоирами...

— Он получил то, чем сам грозился.

— Паша, пойми... Мы не говорим об этом ублюдке. Они могли бы его вообще там придушить и двое суток трахали бы его труп... И меня бы это нисколько не взволновало... Все это уже бывало. Мы говорим о другом, Паша.

— Слушаю, — Пафнутьев исподлобья глянул на прокурора.

— Ты не годишься для этой должности. Для тебя слишком большое значение имеет собственное достоинство, собственные суждения о том, о сем...

— Это плохо?

— Очень плохо.

— Почему?

— Потому что ты был в связке. И главная твоя задача — чтобы твое звено было надежным. Да, Паша, есть закон связки, и ты его нарушил. Ты был неприкосновенным, пока находился в нашей связке. Теперь неприкосновенности ты лишился. И у тебя за спиной оказался человек с одной единственной целью в жизни... Убить тебя. Амон выживет, придет в себя...

— Опущенный?

— Опущенный или приподнятый... Это имеет значение среди уголовников. А он из другого мира. Из мира, где превыше всего законы кровной мести. Они действуют не ограниченно во времени, из поколения в поколение... Если увильнешь ты, он будет добираться до твоих детей, если увильнут они, то его внуки будут добираться до твоих внуков и рано или поздно перережут их всех. У него отныне одна цель в жизни. Даже если ты его посадишь на пятнадцать лет, он выживет и сохранит силы, страсть и ярость. И силы ему будет давать мечта о встрече с тобой. Я бы не хотел иметь такого врага.

— Если ты все это знаешь, зачем выпустил?

— Во-первых, я выполнил просьбу уважаемого мною человека. Немного запоздал, но выполнил. А во-вторых, я уровнял ваши шансы, Паша. Теперь вы на равных. Впрочем нет, его положение более предпочтительное.

— А что, нет другого способа убрать меня?

— Ты подвел многих людей, на тебя глядя еще кто-то нарушит законы и обычаи... Такие