Пропавшие - Эдвин Хилл

Утром в гостинице пахнет свежими круассанами. Хоуп с головой зарывается в мягкое одеяло и пледы. Так уютней. Проснувшись окончательно, сперва высовывает наружу пальчик, как бы пробуя холодный утренний воздух, затем – всю руку. Потом, откинув одеяла, она, как в океан, выпрыгивает навстречу новому дню.

Постояв под пульсирующими горячими струями в душе, надевает джинсы и красный свитер и спускается по узкой запасной лестнице. Вдоль перил висят рождественские украшения, которые тянутся в гостиную и столовую, через кухню, где остывают на полках круассаны. Их четыре десятка: обычные, с шоколадом и, ее любимые, с миндалем. Их привозят с фабрики в замороженном виде – только в печь поставить, – а вовсе не пекут с нуля, как думают гости.

Такая вот крохотная безобидная ложь.

Хоуп разрывает миндальный круассан, запихивая кусочки в рот, пока Сандрин не поймала.

Сандрин думает, будто видит все.

Хоуп набирает две корзинки круассанов и уверенно входит в столовую. Хоуп вообще уверенная. И счастливая.

Полная надежд^[44].

– Давайте пригласим Хоуп! – сказала позавчера вечером Сандрин, обсуждая планы с друзьями. Она предложила это по телефону, а Хоуп стояла за дверью и слушала.

– Бонжур, привет, – говорит она.

Французский похож на песню, и ощущение по-прежнему такое, будто все, кто говорит на нем, засиделись на уроке иностранного языка, но скоро прозвенит звонок, и они снова заговорят по-английски.

На кухню входит Сандрин. Ее упругие волосы собраны в хвост, на пухлой талии повязан фартук с кричащей надписью «Tres Bien!»^[45]. Она хоть живет на юге Квебека и носит французское имя, сама по-французски не говорит. Пытается, да только ее речь похожа на лепет трехлетки. Сюда Сандрин перебралась из Вермонта, куда ее канадские предки переехали два поколения назад. Она поделилась с Хоуп, что всегда мечтала открыть гостиницу, в которой счастливые люди ощущали бы себя «как дома». Однако Хоуп отлично видит – да и Сандрин не скрывает, – что она сама загнала себя в личный ад. Весь день на ногах, варикоз, да еще эти недоеденные маффины, круассаны и пуцин^[46] – бесконечный, бесконечный пуцин, как будто в Квебеке ничего другого, по мнению американцев, не едят, – как-то съедаются сами собой, откладываясь в виде жира на бедрах.

– Пока не родился Жан-Марк… – еще позавчера говорила она, стоя боком у зеркала и чуть ли не умоляя Хоуп, чтобы та закончила за нее предложение. Обнадежила. Но Хоуп разделила маффин надвое, и Сандрин махом съела свою половинку.

Этим утром Сандрин выглядит так, будто не спала. Вчера ее муж Анри – он знает французский – вернулся пьяный; ругань началась с шепота, который просочился в вентиляцию и морозным дыханием проник в остывающий воздух. Анри легко перескакивал с французского на английский и обратно, и вскоре шепот перешел в ор: Анри выкрикивал слова вроде «salope»^[47] и «la gueule»^[48], которыми Хоуп любила бросаться в школе на уроках французского и которые пристают. Она ловила обрывки ссоры на квебекском, который только начинала учить, постепенно складывая их вместе, и суть сказанного Анри доходила до нее с опозданием. Je vais te tuer.