Ящик Пандоры - Фридрих Незнанский

Еще через пятнадцать минут телефон прорвался истошным криком «двадцать пятого»:

— Грязнов! На объекте происходит скандал, явился хозяин, «наш человек» куда-то делся, не проглядывается по всему дому! Мы обнаружили замаскированную калитку со стороны реки, свежие следы от дамских каблуков на траве, ведут к шоссе и дороге на станцию! Последняя электричка на Москву ушла полчаса назад!

«Елки-моталки, еще не хватало, чтобы Ирка пропала!»

— Продолжай наблюдение, двадцать пятый, только в следующий раз не ори так в трубку!

Грязнов покрутил диск телефона, сказал с одышкой, как будто пробежал стометровку:

— Александра Ивановна, Ирина вроде в Москву отправилась последней электричкой, надо бы подстраховать на вокзале. Я бы и сам организовал, да у нас тут телефон разрывается от звонков.

И действительно, не успел положить трубку — звонок Монахова:

— Вячеслав Иваныч, как бы не сглазить. Кажется, что-то похожее нашли. Местный мотопатруль прочесывал «Шанхай» в Подлипках, в Калининграде. Пристанционный район. Там в тупичке авто притулилось. Странной конструкции. Нос от «фольксвагена», а туловище от еще чего-то. -Без бутылки не разберешь. И цвет вроде бы тот. Лиловато-серый.

— Давай ориентиры. Еду. Без меня ничего не предпринимать,— взволнованно прокричал в телефон Грязнов, бросил трубку и снова поднял — опять звонок:

— Вячеслав, в Подлипках вдоль железнодорожного полотна, строение восемнадцать! Я уже связалась с местным отделением! — надрывно кричала Романова.— От самой Ирины сообщение! Там должен быть Транин с мальчонкой! Ирина вышла из электрички в Подлипках! Гони всех туда!

* * *

Ирина неслась по направлению к станции, а слезы слетали с ресниц от ветра. «Сволочь ты, Транин, сволочь. Надо было тебя там бутылкой по голове, пока ты храпел!» Она время от времени оглядывалась назад, туда, где светлели бараки-строения, страшилась, что сейчас «Сережка» обнаружит пропажу и в два счета догонит ее на подружкином велосипеде.

Где-то послышался звук автомобильного мотора, и сразу же она увидела, как заметались в темноте лучи света — от фар? — там, где было логово Транина. Если это посыльный от Зимариной, они с мальчиком пропали! Им ничего не стоит найти ее в пустом городе! Но скоро уже станция, там где-то должен быть дежурный.

— Кеша, держись крепче! — крикнула она не оборачиваясь и свернула налево, к городу — с трудом переваливая велосипед через рельсы и шпалы, отталкиваясь от земли ногой.

— Ира, ты меня совсем затрясла!

— Сейчас, сейчас, потерпи еще, пожалуйста.

И они уже мчались по привокзальной площади, когда в лицо ударили снопы света — с разных сторон, ослепили, велосипед ударился с маху о высокий край тротуара, Ирина вылетела из седла куда-то вбок, увлекая за собой привязанного к ней поясом Кешу, вывернулась в воздухе—в микроскопическую долю мгновения,— чтобы упасть на живот, плашмя, не придавить своим телом мальчика, еще успела почувствовать твердую преграду на пути к земле, ощутить расколовшую грудь боль и провалилась в небытие.

Она тут же пришла в себя, попыталась подняться с земли, но ее от чего-то сильно качало, а грудную клетку разламывало от боли. Она поняла, что лежит не на земле, а на чем-то мягком, и надо было открыть глаза, но сделав это, она не увидела ничего, кроме черного потолка, спустившегося совсем низко над ее телом. Догадка заставила содрогнуться: ее везли в машине. Значит, прошло какое время с тех пор, как она упала с велосипеда. И она не успела подумать о том, что же случилось с Кешей, как услышала его голос, заглушаемый шумом мотора:

— Ну, дядя Толя, вы мне всё говорите, что мы едем к маме, а сами меня всё возите и возите. И вы меня все обманываете, мне тетя обещала купить трубу, а сама ничего и нё купила, а потом дядя Валера меня все возил, возил...

«Что еще за дядя Толя?! Куда нас везут? Кто это?

«Верный друг» подоспел на помощь Транину и они нас догнали?»

Ирина осторожно приподнялась на локте: на переднем сиденье сидел широкоплечий человек с грубыми чертами лица и держал на коленях Кешу.

Ты вот что, друг, давай спи и не болтай. Мама там беспокоится, а ты бегаешь за чужими тетями.

— Ну она же мне золотую трубу обещала! — заорал Кеша и, привалившись к груди «дяди Толи», громко засопел — заснул.

— Во дает! — сказал водитель, и Ирина услышала смех совсем рядом с собой и — нет, не узнала, скорее поняла, догадалась, что это свой, она вгляделась в его. лицо, но в полутьме было невозможно определить его черты, но она уже знала — по тому, как он вздернул голову при смехе,— что это Грязнов.

— Слава,— только и сказала она, как всю ее затрясло от слез, от страха за прошедшее, от счастья, что наконец она со своими и мальчик Кеша едет домой. Она не переставала плакать до самой Москвы, пока Грязнов со знанием дела прощупал ее с ног до головы, заклиная при этом ничего не говорить Сашке, а иначе он, Грязнов, заработает по мордам, хотя, скрывать нечего, ему вполне по душе это занятие — он не имеет в виду получить по мордам,— но у него, Грязнова, имеется диплом фельдшера, и он проводит осмотр пациента на законном основании и даже, может принять роды у Ирки в будущем, и надеется, что это будет очень скоро, и кроме всего прочего он с уверенностью может сказать, что у Ирки все в порядке, пивной ларек, на который она наехала, пострадал гораздо больше, чем она. И вообще, эти адские водители, Монахов и Горелик, ослепили ее с двух сторон фарами, а то бы она домчала пацана до Москвы, и за операцию Ирка заслужила медаль, только кому она на хрен нужна эта медаль, лучше бы им с Сашкой дали хотя бы двухкомнатную квартиру, потому что в однокомнатной плодиться и размножаться затруднительно. Но если говорить по большому счету, то милицейская работа совсем оторвала его от окружающей действительности, и сегодня у -него пропали билеты на встречу в ЦДЛ с эмигрантским поэтом Наумом Коржавиным, чья поэзия ему импонирует как по форме, так и по существу, и как пример можно привести строчку из стихотворения: «какая сука разбудила Ленина?». И когда они катили но вымершему Кутузовскому проспекту по направлению к Матвеевскому, Ирка перестала всхлипывать и даже начала тихонько смеяться над грязновским спичем, но она сдерживала смех, потому что чувствовала — еще немного и смех этот перейдет в истерику.