Последняя любовь президента - Андрей Курков

Киев. Февраль 1992 года.

Вспомнилась недавно французская пословица: уехать – это немного умереть. Вспомнилась, когда я думал о Давиде Исааковиче. От него уехали жена и дочь и как бы немного умерли. Потом умер он сам. «Уехал» навсегда.

С одной стороны, Давида Исааковича уже месяц как нет. Он лежит себе в земле-холодильнике на Трухановом острове. С другой стороны, мы с батюшкой ходим к нему в гости, а вчера я даже заплатил в сберкассе за его комнату и электричество. Соседи, похоже, считают нас его наследниками. По крайней мере, мы уже три раза приглашали их на поминки в его комнату. Накрывали на стол щедро. «Вот закончатся его деньги, тогда и перестанем», – сказал мне отец Василий в ответ на мои сомнения.

Зато сколько хороших слов о старике мы за эти три раза от соседей услышали. Все его, оказывается, любили. Всем его, оказывается, недостает. А в последний раз Валентина Петровна, которую я раньше, кажется, и не видел в квартире, с волнением в голосе предположила, что теперь к ним могут подселить какого-нибудь алкоголика или бомжа. И тут же посмотрела на меня как на последнюю надежду. Я поначалу ничего не понял, но потом, после очередного скорбного тоста без чоканий рюмками, над столом зависла такая многозначительная пауза, после которой мог или милиционер в лесу родиться, или большая тайна вдруг открыться всем. Случилось нечто, более близкое к последнему. Дружная коммунальная семья, перейдя на шепот, обратилась ко мне с удивительно заманчивым предложением. Оказывается, если человек живет в квартире без прописки больше шести месяцев и соседи это могут подтвердить, то его обязаны в данной квартире прописать. Понимаете, к чему они клонили? Они решили, что лучше в комнате старика поселюсь я, чем появится некое незнакомое лицо. Сами они претендовать на комнату не могли по причине достаточности своих квадратных метров. Детей ни у кого не было.

– Ты подумай, – поддакнул в конце серьезного монолога Валентины Петровны отец Василий, – Давид Исаакович был бы рад. Он к тебе как к сыну относился!

– И мы подтвердим! – добавил шепотом сосед, специалист по разнашиванию тесной обуви.

– Я подумаю, – пообещал я.

На прощание отец Василий напомнил дружной коммунальной семье, что скоро сорок дней со дня смерти. Впереди замаячили новые поминки, только эти будут совершенно канонические, правильные.

Ну а я, как и обещал, серьезно подумал обо всем и даже посоветовался с мамой. Она, как оказалось, отлично разбирается в жилищном законодательстве и его возможностях.

– Это какой район? Старокиевский? – спросила она скорее свою память, чем меня. – У меня же там в райисполкоме знакомая работает!

Судьба комнаты в коммуналке была предрешена.