Заговор францисканцев - Джон Сэк

Обветренные губы Джакопоне снова шевельнулись:

– Твой брат.

– Фабиано?

– Если он не дал пожизненного обета бедности, он подойдет.

При упоминании погибшего брата Амата резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы – слишком болезненным было это воспоминание. Но разговор об обете бедности заставил ее скрыть невольную улыбку. Когда-нибудь она позабавит сиора Джакопоне историей «фра Фабиано».

За спиной простучали сандалии – походка тяжелее, чем у Пио. Кухарка принесла еду.

– Позвольте мне прислуживать гостю, мадонна – в благодарность за спасение вашей жизни.

Амата улыбнулась:

– Вот видите, синьор, какие добрые души готовы о вас позаботиться.

К тому же, заметила она про себя, вдовая кухарка будет особенно внимательна к мужчине-вдовцу.

Девушка уступила ей свое место и вышла из комнаты, остановившись у окна в прихожей. Оглядела сквозь щелку серые камни мостовой, очищенные от снега полуденным зимним солнцем. И увидела безбородого Орфео Бернардоне, направляющегося к ее дверям: понурого и унылого. Не повезло же ему появиться как раз тогда, когда она вспомнила своего брата. Если после прошлой встречи она сомневалась в принятом решении, то это совпадение стерло всякое колебание.

– Ко мне пришли, – окликнула она через открытую дверь Джакопоне. – Но потом я хотела бы еще поговорить с тобой.

По дороге до входной двери Амата успела вчерне обдумать план, позволявший и отомстить, и получить защиту. Как только Джакопоне оправится настолько, чтобы перенести дорогу, они поедут в Кольдимеццо – в надежде, что дядя Гвидо остался жить в поместье. Амата не знала даже, уцелел ли замок, но Джакопоне должен был знать. Тем временем она притворится, что увлеклась Орфео, попросит ее проводить, чтобы защищать в пути от бродяг, а когда они окажутся в Кольдимеццо... самое подходящее место, чтобы сын Бернардоне поплатился за гибель ее семьи! Каменистая земля Кольдимеццо с радостью впитает жертвенную кровь; станет алтарем, подобным плоским камням, на которых иудейские священнослужители приносили в жертву козлов, тельцов и голубей во искупление своих грехов.

Несмотря на обуревавшие ее мечты о справедливом возмездии, Амату не порадовал подавленный вид гостя. Что за радость убивать того, кто, похоже, только и мечтает о смерти? Он устало опустился в кресло перед камином и даже не нашел в себе сил взглянуть на нее. Сразу уставился в огонь и так замер.

– Отчего у вас так вытянулось лицо, синьор? – начала Амата. – Или у вас без бороды всегда такой вид?

– Не надо было мне так скоро приходить, – отозвался молодой человек. – Ошибся.

И снова погрузился в молчание, развернувшись в кресле, чтобы сидеть лицом к огню, но не выказывая намерения уйти. Рот у него приоткрылся, как у полоумного, позабывшего нужные слова.

Когда он заговорил, голос был мрачнее самоубийства.

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить. И я расскажу вам историю – историю Ала-ад-Дина, Старца Горы, и последователя Али, дяди Магомета.

Не сводя глаз с пламени, он начал:

– Он жил в Аламуте, за границей Великой Армении. У него был сад, полный всевозможных плодов и благоуханных цветов. Мраморные дворцы, украшенные золотыми изделиями, шелками и росписями, стояли в его владениях. Там текли по рукотворным руслам ручьи вина, молока, меда и прозрачной воды. Во дворцах жили изящные девы, умевшие петь и плясать под музыку лир и лютен и обладавшие искусством соблазна.

Амата улыбнулась возникшей перед глазами картине. Ну почему она не рождена для этих языческих наслаждений, а должна жить в суровом христианском мире? Девушка заглянула в лицо Орфео, но оно было все так же уныло – вразрез красочным описаниям. Она закрыла глаза, чтобы не отравлять своих грез зрелищем чужой непонятной тоски.

– Не многие знали о земном рае Ала-ад-Дина, – тянул рассказчик все так же бесстрастно, – потому что он был сокрыт в долине, вход в которую преграждала могучая крепость, а обходные тропы были великой тайной. Он же создал эти райские кущи, чтобы выдавать себя за пророка, способного по своей воле открывать дорогу на небеса людям, покорным его воле. Ала-ад-Дин приглашал к себе во дворец множество юных горцев, избранных за воинские умения и выдающуюся отвагу. Показав им свои богатства и похвастав своим могуществом пророка, он затем давал им средство, называемое «хассасин». Когда же они от отравы впадали в полусон, их переносили в тайные дворцы, где они много дней вкушали избыток множества наслаждений, так что каждый начинал верить, будто воистину попал в рай. Амата заерзала от нетерпения:

– И что, эти красивые юноши оставались там навсегда?

– Разве я сказал, что они были красивы? – Орфео чуть обернулся и скосил на нее уголок глаза. – По своей воле они никогда не ушли бы. Но вождь снова незаметно давал им свое снадобье и возвращал в свою крепость. Расспрашивал, где они побывали и уверял, что покоряясь его воле, они непременно вернутся в рай, к блаженству, которое уже изведали. И вот юноши безраздельно предавались его власти и счастливы были даже умереть, служа ему, веря, что после смерти будут счастливее, чем при жизни. И если Ала-ад-Дин бывал недоволен кем-либо из соседних владык, его воины, не страшащиеся потерять жизнь, предавали того смерти. Ни один человек, каким бы могущественным он ни был, не избег смерти, если оскорбил Старца Горы. И его убийц стали называть «хассасины», по названию снадобья, которым их опаивали. И отсюда пришло в наш язык название убийц: «assasino».

Орфео умолк и принялся выковыривать крошку грязи из-под ногтя. Амата восторженно захлопала рассказчику, но так и не сумела вывести его из уныния.

– Дивная и страшная история, синьор, – она. – И неужели правдивая?

– Слишком правдивая, – отозвался он и спрятал лицо в широких ладонях. Когда же отвел их и поднял взгляд, она увидела, что края его век покраснели и ярко блестят. – Ассасины убили моего возчика – моего товарища – позапрошлой ночью. Вы его видели: он со своим топором заставил отступить рыцарей графа Роффредо.

Амата видела его горе, но надела на сердце стальную броню, не подвластную жалости, зародившейся в уголке души. Она заставила себя сосредоточиться на одной мысли: мою семью тоже сгубили ассасины – убийцы, нанятые твоим отцом, Орфео ди Бернардоне.

– Их кинжалы предназначались мне, – продолжал торговец, – но я побрился, а Нено оставил бороду, и его приняли за меня.

Кресло Орфео процарапало по плиткам пола – он отодвинул его, вставая.

– Я пришел попрощаться, мадонна. Не знаю, чем я вызвал такую враждебность, но, если останусь в Ассизи, мне не жить. Хочу попросить сиора Доминико собрать новый торговый караван. Как мне ни жаль уезжать теперь, когда я встретил вас.

«Ох нет! Только не исчезай опять!» – мысленно воскликнула Амата. Вслух она выпалила:

– Разве не этого ждут от вас убийцы? Что, если вас подстерегут за стенами?