Сети сатаны - Оливер Петч

14

Солнечным июньским днем 1496 года от Рождества Христова Иоганн добрался до Гейдельберга.

Пыль толстым слоем покрывала его заношенный плащ, рубашка и вамс были усеяны заплатами. Башмаки давно прохудились, и сквозь их кожу виднелись пальцы. Но Иоганн был полон решимости. Он крепче сжал грубо вырезанный посох и двинулся по деревянному мосту, переброшенному через Неккар. На другом берегу располагались городские ворота. За ними виднелись крыши домов и церквей, а на возвышенности стоял внушительный замок.

Часто, когда Иоганн готов был сдаться, он представлял себе две картины: как войдет в Гейдельберг и как изумится Маргарита, как узнает его и с улыбкой заключит в объятия. Эти мысли придавали ему сил, пока он брел по жарким долинам реки По и Ломбардии, через перевал Бреннер и по землям бесчисленных графов и герцогов. В горах юноша тяжело заболел – лихорадка на несколько недель приковала его к постели. Добрые паломники нашли его, полуживого, у дороги и принесли в приют. В бреду Иоганну то и дело являлся магистр Арчибальд. Пригвожденный к стене, старик повторял одни и те же слова.

Ты виновен…

Да, Иоганн чувствовал за собой вину. Арчибальд был убит, потому что хотел о чем-то рассказать ему. Хотел уберечь его от чудовищного зла, защитить от тьмы, которая притаилась в душе Иоганна, как мелкий зверек, и время от времени пробивалась наружу.

Выздоравливал юноша очень долго. Старый монах три раза в день кормил его супом, как ребенка. И все это время Иоганн непрестанно думал о том имени, которое Арчибальд собственной кровью написал на стене.

Жиль де Ре…

По-прежнему Иоганн не догадывался, что значит это имя. Инициалы на рукояти ножа также ничего ему не говорили. Возможно, все объяснялось простым совпадением – хотя Иоганн в совпадения уже не верил.

За последние месяцы он возмужал – так зреет хорошее вино в бочке. Ему стукнуло восемнадцать, мускулы у него были жилистые и крепкие, точно канаты, а лицо худое и скуластое. Черные волосы и бороду он еще накануне коротко подрезал ножом и теперь походил на монаха. Его темные глаза сверкали таинственным блеском, и служанки и дочки трактирщиков нередко задерживали на нем свои взоры. Но Иоганн всех отвергал, словно и в самом деле был монахом. Его неудержимо гнала вперед любовь к Маргарите и надежда, что с этих пор все будет по-другому. Порой он вспоминал Саломе, Эмилио, Мустафу и беднягу Петера. То было чудесное время, но и в этом путешествии Иоганн не сумел нащупать своей дороги, увидеть цель.

Возможно, теперь он наконец-то обрел эту цель…

Иоганн уверенным шагом перешел мост. Стоял полдень, и к городским воротам стекались коробейники с ивовыми корзинами и крестьяне на скрипучих телегах. Закованные в броню всадники кричали, требуя прохода; мимо прошествовала группа ландскнехтов в разрезных вамсах и полированных кирасах. Близился день летнего солнцестояния, самый длинный в году. По всему Пфальцу в этот день загорались костры и соломенные колеса. Лето наконец-то вступало в свои права, хоть и держалось недолго – осень и зима уже готовы были потеснить его. Иоганн смотрел, как веселятся дети, как они бегают по мосту, размахивая палочками, на которых развевались пестрые ленты. Из города доносились музыка и смех, ноздри щекотал запах еды. Лишь теперь Иоганн осознал, что с самого утра съел лишь кусок черствого хлеба. Деньги, скопленные в Венеции, почти иссякли, и остатки юноша хотел приберечь до прибытия в Гейдельберг.

На прошлой неделе он оказался совсем недалеко от Книтлингена. Иоганна охватила неодолимая тоска по дому, но еще сильнее была горечь. Что ему делать в краю, где все его ненавидели, и в особенности – отчим? А те, кого он любил, либо умерли, либо пропали… Нет, если он и вернется когда-нибудь в Книтлинген, то с гордо поднятой головой, магистром или даже доктором.