Ты меня любишь - Кэролайн Кепнес

— Да уж, — фыркает он. — Вечно ты, Мэри Кей, о семье печешься… Помолчи и дай мне подумать.

Меган права, Мэри Кей. Айвен — гребаный козел. Я должен проявить терпение. Ты очень похожа на Лав Квинн, которую тянет к плохим парням, и многое им позволяешь, даже оскорбления. Надо было сразу выставить его за порог, а ты предоставляешь Айвену безопасную гавань, пока он беснуется на глазах у твоей дочери.

Он швыряет пустую банку на твой ковер.

— Где взять пива в этом гребаном доме?

Ты спрыгиваешь с дивана и бежишь в гараж. Тем временем Айвен продолжает брыкаться, пытаясь очернить имена всех девятнадцати женщин, вступивших в ряды #АрмииМеган. «Сами не лучше» — классическое оправдание, кодекс бесчестия, который дает Айвенам править миром. Он поднимает свой телефон с пола (наконец-то) и показывает нам фотографию женщины по имени Венди Гэбриэл.

— Видите эту? — рычит он. — Я ее пальцем не тронул. Она сама положила мою руку себе на бедро. Но такие подробности они опускают. — Плюет в экран телефона с открытой статьей. — Пошли вы, чертовы писаки!

Ты возвращаешься из гаража с двумя банками пива, и он стонет («Оно же безалкогольное!»), однако все равно одну банку открывает, а другую запихивает в морозилку и снова принимается вопить в трубку, что никого не трогал. Вообще!

Я беспокоюсь за Номи. Она уже несколько минут пялится на одно и то же стихотворение Клиболда в своей книге, а я все-таки заботливый отчим. Беру пульт и включаю телевизор. Она смотрит на экран.

— Вы можете включить нам фильм?

— Конечно. Что выберем?

Она смотрит на рекламу антидепрессантов.

— Что-нибудь душевное.

Я захожу в каталог, вижу «Оптом дешевле 2», нажимаю на него, а Номи ворчит:

— Не настолько душевное. Там есть фильм про Ханну, который вы мне советовали?

Нет, для этого фильма не время, и она открывает свою книгу.

— Ладно, — говорит, — буду читать.

Айвен все еще кричит на адвоката. Нам нужно выставить его из дома. Попроси его уйти, Мэри Кей. Давай. Ты прикусываешь верхнюю губу и хрустишь костяшками пальцев, Айвен извиняется, едва ли искренне, и его голос затихает, когда он хлопает дверью ванной. Я встаю с кресла Фила и бросаю пульт Сурикате, а ты следуешь за мной на кухню.

— Мэри Кей, — говорю я, — он больше не может здесь жить. Ты же понимаешь. Дальше будет только громче.

— Все не так просто, Джо. — Номи открывает «Колумбайн» (регресс — слово дня), и ты вздыхаешь. — Стыдно признаться, но дом принадлежит ему.

Хорошо, что ты мне открылась, и я киваю.

— Ясно…

— Длинная история. Мы с Филом так и не научились обращаться с деньгами.

— Значит, дом записан на его имя?

Ты смущена, хотя ни в чем не виновата, и мы так близко, Мэри Кей, мы в паре шагов от настоящей свободы…

Айвен снова хлопает дверью ванной и снова говорит по телефону.

— И ты еще называешь себя юристом? Перезваниваешь мне через четыре часа и отчитываешь за то, что я хочу от них откупиться? У них что, аллергия на деньги появилась? До или после аллергии на член?

Номи закрывает книгу и берет телефон.

— Посмотрю, могу ли я вернуть документы в Нью-Йоркский университет.

Видишь, Мэри Кей? Хорошие новости! Мы возвращаемся в прежнее русло.

А потом Номи бросает телефон на диван и вздыхает.

— Я даже не знаю, кому отправлять электронное письмо. — Она хватает пульт. — Да и зачем париться из-за университета, если в семье такой бардак?

Замечание верное, но ей не будет так одиноко, когда мы с тобой создадим новую семью. Ты пытаешься сесть рядом, она тебя отталкивает.

— Номи, черт возьми, посмотри на меня. Я люблю тебя. Обещаю, все скоро наладится.

Она плачет, но все еще борется с твоими объятиями, толкается, как делала когда-то внутри тебя, не решаясь покинуть твое лоно и войти в наш кошмарный мир. С третьей попытки ты все-таки обхватываешь ее руками, и вот она снова в твоей утробе, тихо плачет у тебя на груди.

Момент нежности между матерью и дочерью, и я молчу, уважая ваши чувства, но тут Айвен швыряет свой телефон на стол.

— Итак, ведьмы побеждают. Их папочки, и особенно мамочки, славно потрудились.

— Айвен, — говоришь ты, напоминая о присутствии Номи, его племянницы. — Довольно. Остынь.

Он скулит, что не может остыть, ведь в этом гребаном доме для него не хватает места, поэтому я выпрыгиваю из кресла покойного Фила.

— Пожалуйста, Айвен, садись.

Он не благодарит меня и продолжает стоять.

— Не могу сидеть без дела, пока идет охота на ведьм.

Затем, противореча сам себе, усаживается в мое кресло. В гостиной воцаряется молчание, слышны лишь голоса из телевизора. Айвен начинает рыдать.

Мне здесь больше нечего делать — ты это знаешь, я тоже; надеваю пальто, машу Сурикате на прощание. Теперь ты сможешь выпроводить его, чем сейчас и займешься. Его слезы — белый флаг, он понимает, что проиграл.

И тут Айвен поднимается и говорит:

— Зато у меня есть одна гребаная хорошая новость. — Ты смотришь на Айвена, Номи смотрит на Айвена, а я не смотрю и даже не хочу знать, на какое ток-шоу он напросился, чтобы попытаться обелить себя. Он вынимает из морозилки вторую банку пива. — Я смогу заплатить адвокату… — Он открывает банку. Все взгляды устремлены на Айвена, даже мой. Он усмехается. — Потому что я продал дом.

Выражение твоего лица красноречивее слов. Ты молчишь. Ты бледнеешь, ты никогда не хотела переезжать, а он бессердечен. Жесток. Это твой дом, а он хвастается, что покупатель заплатит наличными. Ты оглядываешь свою гостиную, а Суриката поднимает на тебя глаза и рявкает:

— Ну, и что теперь, мам? Мы бездомные?