Тюрьмой Варяга не сломить - Евгений Сухов

С опущенными полагалось говорить пренебрежительно, с чувством превосходства, даже чушпаны держались перед отверженными с некоторой долей превосходства. И если друг оказывался за чертой гонимых, то прежние отношения забывались раз и навсегда, и самое большое, на что отваживался приятель и что не ставилось в вину, так это оставить недокуренную сигарету, пренебрежительно брошенную, и пожаловать трижды прокипяченный чай.

Чифир пидорам не полагался. А все подачки всегда напоминали хозяйскую ласку, сходную с той, когда с грязного стола хозяин голодной собаке сбрасывает обглоданную кость.

— Я думаю, — понизил голос Святой, — что ты уже догадался о том, что здесь мое слово значит гораздо больше, чем слово иного законного на зоне.

Варяг оглядел скуластое лицо Святого. Несмотря на обидный статус, он по-прежнему был все тот же вор, какого он когда-то уважал на малолетке: шальной и дерзкий, и надумай кто-нибудь назвать его зазорным словом, то он наверняка бы вспорол обидчику живот или порвал на куски даже голыми руками.

— Возможно, — спокойно согласился Варяг.

— Не ожидал, что можешь попасть в мою компанию?

— Признаюсь, что не ожидал, — улыбнулся Владислав. — Но я вижу, что и ты не ожидал оказаться моим соседом?

— И ты прав, Варяг. Хотя если бы не я, вряд ли бы ты смог выжить в нашем бараке. Мне немалых усилий стоило прикрыть тебя от людей Щеголя. Они, видать, тебя сразу вычислили, и у них на тебя особые планы. Что ни говори, а настоящего вора всегда видно издалека. Едва ты перешагнул порог нашей хаты, я сразу понял — вор! Узнать тебя не узнал: сильно все же ты внешность изменил. Но масть разглядел. Да и не только я в тебе породу признал, все заметили, — кивнул Святой на зэков, которые с опаской посматривали на очнувшегося после двухмесячного беспомощного состояния Варяга. — Тут у нас такая обида на воров накопилась, что дай только волю, будут драть их, как коз. В общем, я тебе советую, Варяг, напрасно никого не задевать. Здесь народ особый. Сам знаешь, это не воровская зона. За тобой каждую секунду будет следить несколько десятков любопытных глаз, и каждый хотел бы увидеть, как рушится законный авторитет или как торчит заточка из спины вора.

Варяг поморщился:

— Я никому не подставляю незащищенную спину. Это не в моих привычках, ты же знаешь, Святой.

— Знаю. Но у меня еще вопрос к тебе.

— Спрашивай.

— Слушай, Варяг, неужели все это правда, что о тебе говорят?

— Что ты имеешь в виду?

— Что ты смотрящий России?

— Надо же, об этом известно даже в вашей глуши! — иронично прокомментировал Варяг.

— Как говорят в народе, слухами земля полнится. Расскажи, за какие такие заслуги тебя повысили?

— Выходит, Святой, были заслуги, — усмехнувшись, едко ответил Варяг. — Тебя же вот не повысили!

— Вижу, Варяг, что ты чувства юмора не потерял. Видно, долго жить собираешься.

— Во всяком случае, постараюсь, а за помощь тебе, Святой, все же спасибо. Зачтется. Я никогда добра не забываю.

— Жаль, Варяг, что мы находимся по разные стороны, я был бы тебе очень полезен.

— От помощи, Святой, не откажусь. Но барьер между нами останется.

Святой немного помолчал, а потом жестко ответил:

— Варяг, только не надо мне напоминать о том, что опущенный — это навсегда. Я это знаю не хуже тебя… Но все-таки я тебя прошу выполнить и мою просьбу. Поговори обо мне на сходе… В его власти перевести меня в мужики. Ведь может же быть сделано исключение.

Варяг знал о том, что и в этой, и в других колониях Святой всегда был петушиным «папой». В среде опущенных он пользовался таким же непререкаемым авторитетом, как смотрящий на зоне. А к такому статусу с уважением относились даже блатные: от «папиного» слова могло зависеть не только благополучие и жизнь каждого из заключенных, но даже общая обстановка в лагере. Варяг помнил случай, когда петушиный «папа» приказал поцеловать одному из опущенных очень авторитетного вора, и тот мгновенно пополнил ряды петухов. Был еще более занятный случай, когда петушиный «папа» не поладил со смотрящим колонии и запретил пидорасам подставляться. Вся зона взвыла уже через неделю, и смотрящему ничего более не оставалось, как явиться к петушиному «папе» с извинениями.

Очень часто такие люди имеют в зоне колоссальное влияние, они осведомлены обо всех интригах, знают обо всем, что происходит в колонии, и ссориться с ними весьма чревато.

Варяг пристально посмотрел в глаза Святому и отрицательно покачал головой:

— Мне жаль, Святой. Это невозможно. Здесь бессилен даже я. Это традиции, а их так просто никто не станет ломать. Даже если перед воровским миром ты будешь иметь небывалые заслуги, тебе все равно не смогут простить твоего прошлого. И как объяснить потом людям твое возвышение, если многие из них видели твое падение? Молчишь?

— Даже сам не знаю, почему я не дал бродягам замочить тебя, когда ты был в беспамятстве, — мрачно в сердцах выдохнул Святой.

Варяг внимательно посмотрел на Святого: похоже было, что тот говорит искренне.

— Ну что ж, за откровенность тебе тоже спасибо. Во всяком случае, твои слова лишь подтверждают мое решение. И все же, Святой, я рассчитываю на твою помощь.

Святой помрачнел еще больше.

— Странно это все получается, Варяг. Меня презираешь, а за помощью обращаешься?

— Ты знаешь, Святой, опущенный — это все же не ссученный. Улавливаешь разницу? А тем более в «сучьей» зоне. А то, что ты не сука, я вижу. Ты точно так же ненавидишь легавых и всех козлов, как и я. И сегодня это главное.

Оба старых приятеля помолчали. Святой курил, делая глубокие затяжки.

— Ладно, Варяг, можешь рассчитывать на меня… Что ты хочешь сейчас?

— Сможешь свести меня с правильными людьми? Такие здесь есть, я знаю.

Святой на мгновение задумался, а потом ответил:

— Сделаю. Здесь Мулла. Знаешь его?

Варяг удивленно посмотрел на Святого:

— Неужели старик Мулла еще жив?

— Живой… И все такой же, как раньше: все знает, все помнит, на все влияет. Непримиримый, одним словом!