Критика криминального разума - Майкл Грегорио

Солдаты вначале посмотрели на нас, затем переглянулись, держа мушкеты наизготовку, а один из них побежал в ворота. Несколько минут мы ждали в полном молчании, пока он не вернулся в сопровождении офицера.

— Кто из вас новый судья? — спросил офицер резко.

Темно-синий цвет камзола, кожаная фуражка, высокий плюмаж лилового цвета и впечатляющий набор серебряных украшений, покрывавших форменную куртку, не могли улучшить впечатление, которое производила его крайне неприятная внешность. Под тусклыми бычьими глазками были заметны большие мешки, вощеные усы уныло обвисли, а выражение, застывшее на физиономии, представляло собой отталкивающее сочетание насмешливого недоверия и напряженной подозрительности. Толстенная правая ручища, предназначенная природой для того, чтобы пахать землю в какой-нибудь отдаленной деревушке, наставила на меня пистолет. Было ясно, что он не колеблясь разрядит его в меня, если посчитает необходимым.

— Я поверенный Ханно Стиффениис, — произнес я, протягивая невеже свою сумку. — У меня здесь письмо, подписанное самим королем…

— Вы мешаете господину поверенному в исполнении его обязанностей, — неожиданно вмешался Кох, в голосе его прозвучала незнакомая мне раньше властная нотка.

— Прошу прощения, сударь, я должен проверить ваши laissez-passer,[3]— возразил офицер. — У меня есть соответствующие инструкции, и я их обязан выполнять. Приказ генерала Катовице. Никто не имеет права въехать в Кенигсберг без разрешения. Разве не слышали? Было совершено убийство…

— Именно по этой причине я и нахожусь здесь! — выпалил я, передавая ему документы, которые Кох вручил мне утром.

Офицер прочитал их, снова взглянул на меня и вернул мне бумаги.

— Не потеряйте свои документы, сударь, — предупредил он и жестом приказал охране отойти, после чего взмахнул рукой, дав понять нашему вознице, что мы можем ехать.

— К чему такие меры предосторожности, сержант? — спросил я, когда экипаж въехал в город и уже грохотал по булыжной мостовой. Еще не было четырех часов дня, но ни одна лавка не работала, и все окна были закрыты ставнями. Улицы были пусты, если не считать небольших патрульных отрядов, маршем проходивших мимо нас или стоявших почти на каждом углу. — Неужели введено военное положение?

— Не имею ни малейшего представления, сударь, — ответил Кох.

Больше он не произнес ни слова до тех пор, пока наша карета не остановилась у большого зеленого, напоминающего амбар здания на площади, обсаженной по периметру деревьями.

— Остмарктплатц! — провозгласил сержант, с поразительной, почти юношеской легкостью выпрыгивая из кареты и выдвинув складную ступеньку для меня. — Герр Рункен ожидает вас, сударь.

Мне следовало бы раньше понять, что герр поверенный Рункен захочет сразу же переговорить со мной. Но почему сержант Кох не сообщил об этом заранее?.. Я сделал глубокий вдох, расправил плечи, постарался, чтобы плюмаж на шляпе выглядел возможно пристойнее, и попытался убедить себя, что сейчас все и разъяснится. В конце концов, Рункен является именно тем человеком, который лучше других способен ввести меня в круг моих обязанностей. Я надеялся услышать от него все те весьма существенные факты, которые отсутствовали в документах, прочитанных мною в дороге.

— Вы, помнится, говорили, что он сейчас болен и не в состоянии беседовать.

Сержант ничего не ответил, он делал какие-то распоряжения кучеру, кожаные рукавицы которого блестели от инея. Мне пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем я смог привлечь внимание Коха.

— Насколько я помню, поверенный Рункен перенес апоплексический удар, не так ли?

— Совершенно верно, сударь, — ответил Кох. — Должен заметить, что герр Рункен был превосходным поверенным.

Я сделал вид, что не заметил намека, заключенного в неуклюжем комплименте сержанта в адрес своего бывшего начальника.

— И сколько времени он болей?

— До вчерашнего дня отличался завидным здоровьем, сударь. Герру Рункену сделалось дурно в кабинете, и приглашенный врач сразу же определил причину — апоплексический удар.

Кох указал на очаровательную виллу розового цвета с маленьким, засыпанным снегом садом, расположенную поодаль от дороги.

— Вон там его дом, сударь. Прямо напротив Крепости на противоположной стороне площади, как вы изволите видеть. Суд располагается там же. Работа была для него всем.

Я проследовал взглядом в том направлении, в котором указывал короткий толстый палец Коха. Он прочертил дугу по обширному, занесенному снегом пространству и прошелся по громадному зданию из серого камня. Зубчатые стены, бойницы, сторожевые башни — великолепное и устрашающее зрелище. Массивные центральные ворота с опускающейся решеткой удивительным образом напоминали крысоловки, очень популярные в Пруссии. Узкие будки по обе стороны от ворот занимали часовые в серых зимних камзолах и черных киверах на меху. Солдаты стояли как вкопанные, не шевелясь, устремив взор прямо перед собой, прижав к широким плечам длинные мушкеты.

— Полагаю, что мне придется проводить там много времени, — произнес я с некоторой настороженностью.

Здание производило впечатление архитектурного кошмара. В то же время, напомнил я себе, оно символизирует безграничную государственную власть и могущество, коими я смогу воспользоваться в своем новом положении.

— Я провожу вас туда в назначенное время, — кратко уведомил меня Кох, направившись широкими шагами по направлению к вилле, то и дело спотыкаясь из-за поспешности и чуть ли не по колено проваливаясь в глубокий снег.

Когда я подошел к двери, сержант тремя короткими ударами бронзовым молотком предупредил о нашем приходе. Никто не открывал, и Коху пришлось постучать еще раз.

— Герр Стиффениис к его превосходительству, — провозгласил Кох бледной молоденькой горничной, открывшей дверь.

Служанка на короткое мгновение подняла глаза на меня, затем вновь опустила их.

— У хозяина доктор Плюкер, — пробормотала она.

— Как себя сегодня чувствует герр Рункен? — спросил сержант, и в его голосе слышалась искренняя озабоченность.

Девушка печально покачала головой:

— Он в очень плохом состоянии, герр Кох. Всегда был таким добрым, достойным, красивым мужчиной…

— Проводите герра Стиффенииса. Я подожду внизу у экипажа, — сказал сержант, обращаясь ко мне и грубо обрывая девушку, слова которой утонули в громких рыданиях.

Закрыв за ним дверь, девушка растерянно взглянула на меня, словно не знала, что со мной делать.

— Ваш хозяин ждет меня, — сказал я, по примеру Коха, возможно, немного резче, чем следовала бы.

— Сюда, пожалуйста, сударь, — пробормотала девушка в носовой платок и провела меня по анфиладе из нескольких комнат, стены которых были уставлены застекленными книжными шкафами с обилием внушительных фолиантов в кожаных переплетах.