Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»

Дело было — в деле.

Я начал считать про себя, и отсчет, так уж мне было удобнее, шел в обратную сторону.

Странности.

Последняя странность — это как со мной разговаривали в этом... милом сердцу полицейском участке. Вообще вся продседура не так. Не остаются те же пэпээсники, что осуществляли задержание и доставление, вместе с задержанным и доставленным. Ну, предположим, смена, например, у них кончилась. И все равно. Натяжка. По норме — скинули в дежурку и уехали, у них своя работа, в участке своя. Далее. Предпоследняя странность — наручники... хотя это... я практически сам напросился. Это — ладно. Предпредпоследняя странность... нет, это уже потом — то, что определили вот сюда. А то не видно? Во мне ж девизы-то мои гуляли — ого-го! Не-ет, сначала этот дурацкий допрос: нарушаем, материмся, где документы, где неведомый друг, а главное — предложение сделать звонок. Это уж ни в какие ворота. Еще бы адвоката сами предоставить подсуетились. И наконец, то есть в смысле — самое первое. Серебряные колеса мои угнать — это еще о-очень постараться надо. Черта вам, просто так я бросил! Это уж как инстинкт, как «Первая напросыпная» моя. Документы в машине оставил — да. Так потому и оставил, что кто ни попадя в тигренка не залезет. Форт Нокс, наверное, легче взять. Вместе с горой, в которой он. И патруль рядом, как назначенный. Про утренний — собственно, дневной — звонок я не буду думать вообще. Совсем. А также — где был скотина Бык, когда меня крутили прямо на площади? Где был? Там же и был, где ж ему...

А обвальное появление на маршруте всякого рода случайностей и нестыковок, оно означает что? Оно означает то, что покамест, Навигатор, ты ведешь себя правильно, и на финише маршрута тебя, возможно, даже и похвалят. Если к цели выйду. И жив останусь.

Охо-хо, жизнь моя... Иль ты приснилась мне?! — вскричу я гневно...

— Э! — меня толкнули в плечо.

Круглоголовый и Фингал лежали, отвернувшись. Ко мне подошел тот, что прежде был укрыт одеялом. Он был взъерошенный, небритый, со свежеразбитой физиономией. Ого, подумал я.

— На! Только тихо, — шепнул Небритый, и я осознал, что в плечо мне тычется неполная четвертинка, захватанная и грязная, и плещется в ней непонятная жидкость без цвета.

— И здесь люди живут, — только и вымолвил я, беря непослушными пальцами склянку с предполагаемым эликсиром жизни. Или забвения, мне было все равно в тот момент.

— Не-а. Какие тут люди. — Небритый посмотрел отчего-то на свои босые ноги и выдал сентенцию, показавшуюся, ей-богу, достойной, чтобы остаться в анналах: — Смеяться над людьми не надо. И огорчать и обижать людей не надо. И убивать людей не надо. Пусть ходят. Они ж не виноваты, что они — козлы!

При этом устремил взор от отросших собственных кривых ногтей к лампочке на шнуре, заменявшей нам солнце. Как буд то видел он то, что не видно другим, и слышал то, чего не слышат другие.

У Небритого тоже был свой катехизис.

— Ага, — кивнул я на всякий случай и, приготовившись выдохнуть, однако возразил: — Не все козлы. Через одного.

Потом взболтнул мутную чекушку и...

Глава 7

На волю! В пампасы!

А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

...немедленно выпил.

Вот только не надо сразу про плагиаты, заимствования и прочие неблагородности! Не надо. Никогда, слышите?! Никогда! Если и обнаружит чей недремлющий глаз какую-то аллюзию, знайте: лишь из искреннего уважения к великим предшественникам появилась она, а не из мелкопакостного желания потихоньку стырить и себе приписать! Да ведь ее еще увидеть и распознать надо, аллюзию ту...

Честным приходится быть хотя бы перед самим собою, а честность, в частности (ну, не из первых каламбур, так что же теперь — не жить?!), честность — это когда берешь себе за непреложное правило не выдавать чужих слов за свои. Не лямзить. Слов. Вещи ценные или, там, предметы первые подвернувшиеся, если по клинике клептоман, — пожалуйста. Финансы, они же средства оплаты, они же тугрики-леи-дублоны, — по-моему, со времени изобретения денег все только тем и занимаются. Мысли и идеи — вообще чем дальше, тем больше, потому как поголовье растет, на все пустые мозги не напасешься, а умным каждому охота прослыть.

Но Слово!

Вопреки расхожему мнению, Слово вам не воробей. Не склизкое какое-нибудь насекомое. Слово Сказанное, а в особенности Слово Написанное, пусть на заборе, — это, граждане, документ! Свидетельство эпохи. Живее всех живых. Всех вождей, всех пирамид, стальных городов и той палладиево-плати-новой пластинки, которая, по слухам, уже летит себе где-то за пределами нашей маленькой Солнечной системы, неся сведения о человечестве, как будто они, эти сведения, где-нибудь когда-нибудь кому-нибудь будут интересны...

Слово есьмь бич и Слово есьмь мед, Слово — воскресение и Слово же — геенна огненная. Слово — высочайшее просветление и Слово — гнусная бездна!

Вначале было Слово, и Словом же, уверяю вас, все это и кончится, причем миг тот все ближе и ближе.

(Не знаю, правда, для кого я это говорю, но тех, кто потрудился рассмотреть вышесоставленные слова, не особенно пропуская, — тех хочу обнадежить: до полного распада еще далеко. Все как-то в обесцененном, отрухлявившем мире получается нам выворачиваться, и посему надежда живет.)

Вот, значит, выпил я, и воистину спасительным оказался тот глоток. Тем более что в залапанной грязной посудинке оказалось не что-нибудь, а чистый спирт. Не ректификат и не пищевой «люкс», хотя кто их, «люксы», пробовал, но вполне приличный. Губы осушило и в глотке прижгло сразу. А кислинки, означавшей бы недостаточную крепость, либо ацетонной отдачи технических сортов — их не было.

Не клубились сто десять с тремя четвертью граммов в моем пищеводе, не гуляли туда-сюда вверх-вниз, не пришлось мне морщиться и сдерживать тошноту, чертыхаться и сквернословить, а наоборот, упало моментально и легко, явилось в масть и ко двору.

И душою я очистился и сердцем окреп. Только голос маленько сел, но и это прошло во своевремении.

Однако сразу же, неизбывным сопутствием повисло в синей мрачности вытрезвиловской