Вперед и с песней - Марина Серова

— А… сколько работает уже ваша… подводная лодка? — спросила я, осторожно спускаясь вслед за Адамом Егоровичем и боясь скатиться с лестницы кубарем, пересчитав головой все железные ступеньки. Похоже, что считать бы мне пришлось очень даже долго.

— По идее, нынешний год должен для мини-лаборатории АБЖ-60 стать последним, так сказать, завершающим, — ответил Адам Егорович. — Но пока точно ничего не известно. В связи с мировым экономическим кризисом и особенно положением в нашей стране вполне возможно, что руководство пересмотрит некоторые позиции, не будет столь расточительно и продлит сроки эксплуатации. И потом, опять-таки война в Югославии, необходимость повышенной боевой готовности…

— Вы хотите сказать, что ваша лаборатория все же к этому имеет какое-то отношение? — переспросила я. — Вы что, тоже выращиваете тут килограммами всякую заразу, как японцы?

— Ну что вы! Я нарочно рассказал вам про японских империалистов, чтобы вы нас с ними ни в коем случае не путали. Мы занимаемся чистой наукой, Танечка. Наукой в чистом виде, — помолчав, уточнил Адам Егорович. — Но в связи с тем, с какой интенсивностью к нам в последнее время стали приходить по Интернету новые особые задания и программы, некоторые выводы напрашиваются сами собой. Но мы лишь служители науки — не более того, и я хочу, чтобы вы это поняли четко, раз и навсегда.

— И долго еще спускаться? На какой же глубине находится ваша лаборатория? — спросила я, когда фонарик Адама Егоровича в очередной раз скользнул по стене, аккуратно обложенной кафельной плиткой, и снова уперся впереди в кромешную темноту.

— Вообще-то можно было бы на лифте, — сказал он. — Здесь есть скоростной лифт. Но я с детства опасаюсь лифтов, ничего не могу с собой поделать. Когда-то я застрял дома в лифте со своей соседкой по дому, Лилечкой, и просидел там почти два часа.

— Ну надо же! И с тех пор испугались на всю жизнь?

— Боюсь… воспоминаний, — тихо сказал Адам Егорович, и голос его сделался каким-то особенным. — Исключительно ненужных воспоминаний, вот и все. Ведь мы с этой соседкой потом чуть было не поженились, но я все же выбрал науку, Танечка. Мне никак нельзя было связывать себя семейными обязательствами. И потом — ей моя фамилия почему-то сильно не нравилась. Но память, память… Это такая противная штука…

И все же наконец-то наступила заветная минута, когда наш спуск, почище альпинистского, был завершен без потерь и травм. Адам Егорович снова открыл какую-то невидимую дверь, и меня буквально ослепил свет, ударивший в глаза из возникшего перед нами помещения.

— Это гостиная, — пояснил Адам Егорович. — Здесь мы можем остановиться, передохнуть и все обговорить. Как видите, все комнатки у нас небольшие по размеру, но неплохо оборудованные. Отдельно имеются лаборатория, рабочий компьютеризированный кабинет, спальная, столовая, душ — я вам их тоже покажу. Но пока лучше присесть здесь. Признаться, меня сильно утомила сегодняшняя вылазка.

И Адам Егорович буквально упал в мягкое кожаное кресло, снял очки и со страдальческим видом потер глаза, показывая, что ему требуется хотя бы несколько минут отдыха.

Я не возражала, потому что мне тоже требовалось время, чтобы как следует осмотреться вокруг и перестать чересчур сильно всему удивляться.

Хотя в первую минуту сделать это было очень трудно.

Гостиная в этом каменном бункере на глубине ста с лишним метров (на всякий случай я пыталась считать про себя шаги) представляла собой небольшую комнату, со вкусом обставленную шикарной мебелью, ярко освещенную красивейшей люстрой и оснащенную множеством приятных глазу мелочей, вплоть до букета цветов в высокой восточной вазе и картинок на стенах в резных рамочках.

Но больше всего меня поразило, что в комнате было три окна на разные стороны и из каждого открывался совершенно великолепный вид.

Из первого окошка был виден морской пейзаж с закатным розоватым солнцем и уходящим за горизонт белым корабликом, в другом проглядывала могучая горная вершина, а из третьего обозревалась как бы с высокой горы бескрайняя равнина с маленькими, словно игрушечными, домиками и деревьями. От всего этого буквально захватывало дух.

Подойдя к одному из окон вплотную, я разглядела тончайшую, в мелких дырочках ткань экрана, на которой сияли сейчас в лучах солнца горные вершины — но как же искусно все было сделано!

— Что, нравится? — устало приподняв веки, заметил мой интерес Адам Егорович. — Мне первые два месяца тоже нравилось, а сейчас я уже не обращаю на эту игрушку ни малейшего внимания. Мало того, она даже раздражает меня. Кстати, картинки можно менять…

Он взял с журнального столика пульт, и на каждом из трех окон с бешеной скоростью закружились всевозможные пейзажи: степи, джунгли, пустыни, горы, льдины, улицы городов.

— Японская игрушка, — пояснил, закончив демонстрацию, Адам Егорович. — Здесь многое сделано по японской модели. Но учтите — только внешний антураж, не более того, об остальном мы с вами договорились.

— А… воздух? — спросила я озадаченно.

С самой первой минуты меня особенно поразило, что из распахнутых ненастоящих окон действительно доносился вполне ощутимый свежий ветерок, настоящий морской бриз. И это в каменном-то мешке!

— Тем более, — улыбнулся Адам Егорович. — В этом отношении японцы давно всех превзошли. Воздух, кстати, тоже можно настраивать по своему вкусу: хочешь, горный, хочешь, морской или степной. Но он всегда будет безупречно чистым, насыщенным кислородом, это гарантировано. Честно признаться, меня сегодня наверху особенно убило, как там у вас сильно загазовано. Я думал, даже в обморок упаду с непривычки. И теперь голова ужасно болит. Ну, ничего, не обращайте внимания, я сейчас приму какое-нибудь лекарство, и мы вернемся к нашему делу.

Адам Егорович взял со стола стакан, не вставая с места нажал в дверце шкафа какую-то кнопку, и оттуда журчащей струйкой полилась вода.

— Минералка, — пояснил Адам Егорович. — Здесь всякая есть, но я все равно предпочитаю наш нарзан. Есть также шампанское, голландское пиво, чтобы в выходные дни устраивать организму допустимую релаксацию. Хотите?

— Нет, спасибо, — сказала я, помня, что нахожусь все же не в стране чудес, а в странной лаборатории, где дружат с чумой, холерой и прочей гадостью. — Я уж лучше наверху своей родной попью, хлорированной…

Ну кто бы мог подумать, что на самой задрипанной окраине Тарасова, под каким-то сараем, оборудованным под больничный морг, могут быть такие чудеса! Честно говоря, я все еще плохо верила своим глазам, ушам, а также осязанию и обонянию, настолько все вокруг казалось маловероятным.

Но Адам Егорович уже налил мне в высокий бокал шампанского, которое действительно на вид было искристым и на редкость ароматным, а ногой подтолкнул в мою сторону журнальный столик, на нижней полке которого лежали всевозможные фрукты и сладости. Это еще больше напомнило сказку, где невидимые руки накрывали гостям скатерти-самобранки, постилали мягкие постельки, а тихие голоса пели колыбельные песенки.