Дни прощаний - Джефф Зентнер

* * *

Джорджия оказалась права. Мне становится гораздо лучше, когда я выхожу из душа, насухо вытираюсь и голым плюхаюсь на кровать. Некоторое время я просто смотрю в потолок. Когда мне это надоедает, я надеваю штаны цвета хаки и рубашку с закатанными рукавами.

Я раздвигаю шторы, и комната тут же наполняется длинными тенями персиковых сумерек. Сажусь за стол и открываю ноутбук. На светящемся экране – текст рассказа, над которым я работал. Однако надежда погрузиться в работу и забыть обо всем стремительно тает.

Я живу в местечке под названием Уэст-Мид. У моей улицы есть особенность – по высокой насыпи прямо позади нее бегут рельсы железной дороги. Поезда проходят здесь почти каждый час. Издалека до меня доносится гудок паровоза. Я смотрю, как лучи заходящего солнца пробиваются яркими сполохами между вагонами, которые проносятся за домами 1960-х годов прямо через улицу от меня. Беру телефон, чтобы позвонить родителям, и тут же кладу его на место. Не могу. Я просто не в состоянии разговаривать с кем бы то ни было.

Внезапно у меня возникает чувство, словно меня засасывает водоворот отчаянной, бездонной тоски. И это совсем не похоже на желание поскорее сдохнуть, лишь бы закончились занятия в школе. Это то состояние, когда ты осознаешь, что твои трое лучших друзей сейчас переживают опыт загробной жизни или забвения, а ты сидишь и смотришь на проносящийся мимо поезд, а экран твоего ноутбука постепенно меркнет и отключается.

Меркнет и отключается. Именно это и произошло с моими друзьями. И сейчас я не представляю, где они. Не представляю, что сталось с их разумом, опытом, их жизненными историями.

Я не отношусь к рьяным верующим. Моя семья посещает церковь Сент-Генри от силы четыре-пять раз в году. Отец говорит, что верит в Бога достаточно, чтобы заставить себя страдать из-за этого, но не настолько сильно, чтобы заставить страдать кого-то еще. Моя вера никогда не подвергалась такому испытанию. Мне не приходилось задумываться, верю ли я искренне, что мои друзья сейчас рядом с великодушным и любящим Богом. А что если нет никакого Бога? Где же тогда они? Что если каждый из них заперт в каком-нибудь огромном мраморном зале с пустыми стенами и они останутся там навечно, и им нечего будет видеть, слышать и читать, и не с кем будет поговорить?

Что если существует ад – место вечных страданий и наказания? Что если они оказались там? Горят. И кричат в ужасных муках.

Что если я отправлюсь туда после смерти за то, что убил своих друзей? Что если Нана Бетси не сможет меня простить и оправдать?

У меня возникает такое ощущение, словно я наблюдаю, как что-то тяжелое и хрупкое медленно соскальзывает с высокой полки. В моей голове кружится водоворот загадок. Вечности. Жизни. Смерти. И я ничего не могу с этим поделать. Это все равно как не отрываясь смотреть в зеркало или много раз подряд произнести свое имя и полностью потерять ощущение собственного «я». Я даже начинаю сомневаться, жив ли я до сих пор, существую ли я. Возможно, я тоже был в той машине.

Свет в комнате меркнет.

Я весь дрожу.

Проваливаюсь под лед в холодную черную воду.

Задыхаюсь.

Мое сердце сжимается.

Это неправильно. Мне плохо.

Поле зрения сужается, словно я смотрю наружу из глубокой пещеры. Перед глазами мельтешат пятна. Стены сдавливают меня.

Я пытаюсь глубоко вдохнуть. Мне нужен воздух. Мое сердце.

Серый безжизненный ужас обволакивает меня, словно облако пепла, закрывшее солнце. Полное отсутствие света и тепла. Осязаемая, четко ощущаемая неизвестность. И внезапно, как откровение, мелькает мысль: Я больше никогда не буду счастлив.

Воздух. Мне нужен воздух. Мне нужен воздух. Мне нужен…

Я пытаюсь встать. Комната начинает стремительно вращаться. Я словно иду по густому желатину. Снова пробую встать. Теряю равновесие и падаю назад, опрокинув стул и с грохотом приземлившись на паркетный пол.

Это один из тех ночных кошмаров, когда невозможно убежать или закричать. И это происходит со мной в угасающем свете дня смерти. И Я ТОЖЕ УМИРАЮ.

– Джорджия… – хриплю я. ВОЗДУХ. МНЕ НУЖЕН ВОЗДУХ. Кровь пульсирует у меня в висках.

Я пытаюсь ползти к двери. Встать не могу.

– Джорджия, помоги мне… Помоги мне…

Слышно, как Джорджия открывает дверь.

– Карвер, какого черта? Тебе плохо? – Ее голос доносится до меня словно из глубокого колодца. Слышу, как шлепают по полу ее босые ноги, когда она бросается ко мне.

Она обхватывает ладонями мое лицо. Я задыхаюсь.

– Что-то не так. Со мной что-то не так.

– Успокойся, успокойся. Дыши. Я хочу, чтобы ты дышал. У тебя что-нибудь болит? Ты что-то сделал с собой?

– Нет. Это само произошло. Я не могу дышать.

– Ты что-нибудь принимал? Наркотики?

– Нет.

Она встает и стискивает голову ладонями.

– Черт. Черт. Черт! Что же делать? – говорит она, обращаясь больше к себе, чем ко мне. Затем снова опускается на колени рядом со мной и закидывает мою руку себе на плечо. – Держись. Мы едем в скорую помощь.

– Девять-один-один.

– Нет. Мы окажемся там быстрее, если я сама отвезу тебя. Давай, вставай.

Скрипя зубами, она помогает мне подняться на колени. В глазах у меня все двоится.

– Хорошо, Карвер, мне надо, чтобы ты попытался встать, а я тебя поддержу. Ты слишком тяжелый, и я не смогу сама поднять тебя.

Я с трудом встаю, качаясь, как пьяный. Затем принимаюсь медленно переставлять ноги, пока мы наконец не выбираемся наружу. Джорджия усаживает меня на пассажирское сиденье своей «камри» и бежит в дом, чтобы взять телефон, бумажник, свои сандалии и туфли для меня. Меня тошнит. Я закрываю глаза и пытаюсь дышать, чтобы справиться с накатывающими волнами дурноты.

Дожидаясь Джорджию, я вдруг думаю: что если Бог хочет заполучить в свою коллекцию последнего члена Соусной Команды? Кажется, умереть сейчас было бы не так уж и плохо. Это решило бы многие проблемы, которые я предчувствую в недалеком будущем.

* * *

Когда мы приезжаем в отделение скорой помощи при Западной больнице Сент-Томас, что в десяти минутах езды от нашего дома (Джорджия превысила скоростной лимит в двадцать пять миль в час), мне дышится легче, да и тошнота ослабела. Мое зрение немного прояснилось, сердцебиение успокоилось, и в целом я уже не так уверен в своей скорой смерти, что вызывает у меня странное чувство разочарования.

Я в состоянии самостоятельно войти в здание больницы. Пока заполняю бумаги, Джорджия достает телефон и принимается пролистывать список контактов.

Я перестаю ставить галочки.

– Ты собираешься звонить маме и папе?

– Конечно.