В компании куртизанок - Сара Дюнан

— Да. Об этом стало известно, когда я была у вас.

— Она грустит, — добавляю я. — Но она ведь исцелится? — Я хотел произнести последнюю фразу утвердительно, но она прозвучала как вопрос.

— Если рана чиста, то не так страшно, если даже она глубока, — отвечает Коряга. — Гангрены нужно опасаться только при неразделенной страсти.

— Да. — Я умолкаю.

Ну же, смелее, Бучино. Раз ты выдержал такие муки, то справишься и с этой задачей.

— Я… Я прошу прощения… за тот день, когда я поймал того мальчишку. Я тогда не столько на вас, сколько на самого себя злился.

Она слегка пожимает плечами, словно всегда это понимала и лишь ждала, что до меня это тоже когда-нибудь дойдет. Но раз я об этом заговорил, то нужно продолжать.

— Я не ожидал от вас такой доброты… Ну, после того, что я вам наговорил. Ведает Бог, я всегда был к вам несправедлив.

— Я… — К моему удивлению, она тоже волнуется. — Это пустяки. Вы… Я хочу сказать, лекарства пошли вам на пользу.

Но между нами словно появляется странная завеса. Как будто ни один из нас сам не знает, куда ступить дальше.

— Вы уделили мне так много времени, — говорю я, желая подавить нарастающее беспокойство. — Но не оставили счета.

— Нет. М-м… Я была занята.

— Я ждал, что вы вернетесь.

— Я… В городе сейчас такие толпы… Мне нелегко передвигаться.

— Да-да, конечно.

Ее беспокойство, похоже, тоже нарастает, и я боюсь, что она вот-вот уйдет.

— Я очень благодарен вам, — говорю я торопливо. — Если бы не вы, я бы уже умер.

Она хмурится.

— Не надо так говорить. Я не спасала вам жизнь, я только сбила жар, — повторяет она тихо. — Но вам следует впредь остерегаться воды, она вам причиняет вред. — Она поднимается. — А теперь… Теперь мне пора.

Я тоже поднимаюсь и, не задумываясь о том, что делаю, протягиваю руку, чтобы помочь ей, чтобы проститься с ней, чтобы удержать ее, потому что я еще не выговорился до конца, чтобы попросить прощенья за прежнюю грубость, за несправедливое недоверие. Но она отдергивает руку, едва моя касается ее, однако не так резко, как делала это раньше, а словно так же стесняется меня, как я — ее. Я чувствую это по тому, как она движется, по ее смешку, по наклону головы. О чем она сейчас думает? Неужели только я один помню, как она держала меня в объятьях, как осыпала потоком нежных слов?

— До свиданья, Бучино, — говорит она. Лицо у нее сияет, губы слегка раздвигаются в улыбке. — Берегите себя.

— Непременно. До свиданья.

Я смотрю ей вслед, как она спускается по ступенькам, как осторожно идет по краю площади и сворачивает на свою улицу. Я некоторое время сижу, глядя на галдящую толпу. Проходит минут десять, быть может, пятнадцать. Вдруг меня замечает какой-то человек и, подняв руку, начинает пробираться ко мне сквозь толпу. Но я совсем не рвусь заводить новые знакомства, тем более с людьми, которых общительными сделала териака. Прежде чем тот добирается до меня, я уже скрываюсь в толчее и сворачиваю туда же, что и Коряга. На следующем углу снова поворачиваю и иду к ее дому. Встану ли я перед ее дверью и постучу ли еще раз? Понятия не имею. Пока я слишком занят ходьбой.

Но все происходит не так. Потому что, как только я поворачиваю на ее улицу, то замечаю в дальнем конце фигуру со спины. Это она. То же платье, тот же платок, только теперь у нее через плечо перекинута сума. Она переставляет палку, стуча ею перед собой. Доходит до угла и поворачивает. Я следую за ней. Когда я дохожу до угла, то она уже переходит мост слева, и я останавливаюсь, потому что мы на улице одни, а мне хорошо известно, что она видит ушами. Я запоминаю, куда она поворачивает, и когда она скрывается из виду, то иду следом за ней. Почему? Потому что… Потому что сегодня праздник и я могу занять время чем мне вздумается. Потому что она спасла мне жизнь. Потому что я никогда раньше не ходил по этим улицам. Потому что мне любопытно, куда она идет. Потому что… Я следую за ней, потому что…

Миновав несколько домов, я замечаю, как воздух вокруг меняется, с моря вползает туман, редкий, как крупа, но настырный. Разумеется, для нее он не помеха, хотя наверняка она ощутила, что воздух сделался влажнее. Я пытаюсь представить себе, что происходит у нее в голове, каково это — двигаться в кромешной тьме, определяя путь лишь по знакам вроде эха, отлетающего от стен, мостовой и воды. У нее очень уверенный вид. Но ведь эти улицы она знает наизусть, а для местных жителей в городе всегда таится меньше страхов, чем для чужаков. Однажды я спросил старика-колодезника, когда он впервые научился находить дорогу в таком безумном лабиринте. Он ответил, что не помнит, потому что это произошло еще в детстве. Порой я слушаю людскую речь, эту бескрайнюю реку языка со всеми ее подводными грамматическими течениями и смысловыми оттенками, и удивляюсь: как это мы все так быстро научились разговаривать? Ведь говорить мы начинаем в то же время, что и твердо держаться на ногах. Я не помню, чтобы мне было трудно освоить родной язык. На самом деле я вообще не помню, как я заговорил. Быть может, она точно так же научилась ходить не видя. Если я, коротышка, привык жить в мире рослых людей, то и она научилась передвигаться в невидимом мире с помощью других чувств, заменяя себе зрение слухом, обонянием или осязанием. Мне вспоминается моя временная глухота. Какую странную парочку мы могли бы составить — мои глаза и ее уши, моя ковыляющая походка, ее хромота. Будь у нас время и желание, мы могли бы установить немало общего в наших двух мирах. Но я все это время был слишком груб и спесив, чтобы просто задуматься об этом.

Она направляется на север, и Рио-ди-Санта-Джустина остается по левую руку от нас. Чем ближе мы подходим к берегу, тем плотнее становится туман. Венеция — капризная госпожа по части погоды, и я задумываюсь о том, как там флот, вышедший уже на середину лагуны. Впереди темные стены домов расступаются, являя глазам серый морской простор. И вот, наконец, она останавливается и оглядывается в одну, а потом в другую сторону. Я невольно прижимаюсь к какой-то двери, словно она может увидеть меня, — глупец! Но она не к моим шагам прислушивается, нет — к новым звукам, которые долетают с воды, из пространства, где больше нет зданий. Еще из мглы доносятся чьи-то голоса, и она куда-то направляется — наверное, в сторону этих голосов, потому что ее слух острее моего. Я ускоряю шаг, чтобы поспеть за ней. Береговая линия здесь длинная, барьер, отделяющий набережную от моря, низкий, а булыжники мокрые, будто от недавнего прилива. Гуще всего туман над водой. Обычно отсюда, с берега, видны острова Сан-Микеле и Мурано, но сейчас все застилает серая пелена.

Впереди стоит кучка людей — дети, женщины с младенцами, мужчины со свертками и мешками. Они словно чего-то ждут. Ну конечно же — лодки! Сегодня многие будут ездить на острова и с островов. И вот раздается плеск весел, и почти в тот же самый миг на ближнем горизонте показывается крепкая баржа с людьми, на которой есть место еще для десяти — пятнадцати пассажиров. Люди на берегу подхватывают свою поклажу и детей и подходят ближе к небольшой дощатой пристани. Судно подходит к суше, и моряки швыряют на берег канаты и обвивают их вокруг толстых деревянных столбов. Коряга идет вместе со всеми. Да поможет мне Бог! Ну конечно. Она тоже, наверное, отправляется домой. Что мне однажды рассказывал о ней старик? Что она родилась на одном из островов, но ребенком ее привезли в город. Наверняка у нее остались там родственники и она их навещает. Я стою на берегу как вкопанный. У этого огромного водного пространства нет конца, там нельзя пришвартоваться, а вдали, в сумрачном просторе, носятся птицы с крыльями, как ветер, охочие до мелкой добычи. Нет, я туда не поплыву. Я еще не готов.