Выстрел в спину. Обречен на победу - Николай Иванович Леонов

С Михаилом Левиным, которого почему-то все звали Мишель, Павел был знаком уже двадцать лет. Мишель был немного старше Павла, работал в популярном журнале и явился первой жертвой Ветрова, когда он поставил лыжи за дверь и решил стать писателем. Мишель брал рукописи Павла безропотно, улыбаясь доброжелательно, но слегка иронически. Несмотря на двадцатилетнее знакомство, они были на «вы», относились друг к другу хорошо, хотя и держались на определенной дистанции. Мишель иронически воспринимал не только творчество Ветрова, но и самого Ветрова. Левин знал Павла двадцатитрехлетним горнолыжником, хулиганистым максималистом, со всеми скандалящим и конфликтующим. Как улыбнулся Левин, познакомившись с Ветровым, так и улыбался иронически двадцать лет, словно ничего за эти годы и не изменилось, как был Павел фрондером, так и будет наживать себе врагов до гробовой доски. Они спорили редко, когда Павел высказывал свое очередное категорическое суждение по поводу новой повести или поведения кого-либо из общих знакомых, Мишель, сняв очки, одаривал его иронической улыбкой и не отвечал. Павел, не успев как следует вскипеть, остывал и переводил разговор на другую тему.

Последний раз Мишель не выдержал, видимо, любому терпению есть предел, и, когда Павел, зайдя в редакцию, начал свой очередной выпад против кого-то, Мишель снял очки, посмотрел без улыбки и сказал:

– Хватит, Павел. Все у вас такие-разэдакие, один вы принципиальный. Вы как-нибудь сядьте перед зеркалом и подумайте критически о себе.

Павел вернулся домой и задумался, зеркало ему не понадобилось.

«Начнем с того, что все в твоем возрасте имеют семью. Ты, Ветров, один, так как в больших дозах тебя выносила только мать. Любишь ты, если способен на чувство, чужую жену».

И неожиданно увидел он себя во взаимоотношениях с Олегом Перовым со стороны иной. Был приятель, свихнулся, пошел по дорожке плохой. Свихнулся, между прочим, когда ты, Ветров, рядом находился. Что ты, Павел, сделал, чем помог человеку? Смотрел с Олимпа и критиковал? Это теперь помощью называется? Когда человек начал воровать и пьянствовать, ты, Ветров, вычеркнул его из списка и забыл бы, да Ирина не дает. Придет день, Олега Перова приведут на Петровку, затем в суд. Как ты, Ветров, в глаза Ирише посмотришь, на себя самого посмотришь как?

Тогда он поехал к Перову, явился прямо в цех, огляделся, брезгливо поморщился.

– Значит, здесь ты и воруешь, – не спросил, сказал утвердительно, взял со стола брошку, которую в цехе тогда гнали, три вишенки на веточке, покрутил перед глазами, бросил. – Дерьмо. Поедем, разговор есть.

Когда они приехали в бар, Ветров, словно прокурор, оглядел Олега и сказал:

– Значит, так я решил. Надо кончать, выход у тебя один: иди и кайся.

– Ты у врача давно был? – Олег как можно презрительнее оглядел плотную фигуру Павла, посмотрел в его серые глаза, на упрямо выдвинутый подбородок, сжал кулак и усмехнулся: – С чего ты взял?

– Знаю с чего. Ты воруешь уже давно; я думал, думал и решил – так дальше нельзя. – Павел откинулся в кресле и выругался. – Вот убеждать, объяснять не умею. Ты меня слушай, не перебивай. Ты был человек, свихнулся, ты молод, у тебя жизнь впереди. Если я тебя не остановлю, ты погибнешь. Ты хоть и бывший, но спортсмен, силенка должна в тебе остаться. Ты живешь не один, у тебя Ирина, имя, которое ты изгадил, старые товарищи по спорту. Если ты не остановишься, ты измажешь дерьмом всех. Я этого допустить не могу.

– Ты остановишь! Ты не можешь! – Олег облизнул пересохшие губы. – Ты кто такой?

– Человек. Не очень хороший, но человек, – ответил Павел. – Ты должен пойти и перед людьми повиниться.

…Олег в этот день еще не пил, и внутри у него все дрожало и екало. Он знал Павла, его упрямство и жестокую прямолинейность, понимал, какая угроза нависла над головой. Тут он вспомнил слова Семена Семеновича. Как он сказал тогда о Павле? «Этот человек ради своих принципов тебя с кашей съест и не поморщится». Вспомнил Олег предупреждение прозорливого учителя, да кажется поздно.

– Давай выпьем, – сказал он.

– Позже, – отрезал Павел.

Олег подошел к стойке, выпил, поставил два стакана на стол.

– Хиляк, слабня, и такой у меня другом был, – Ветров покачал головой.

– Был? – веселея, спросил Олег. – Раз был, так я пойду. Ни тебе до меня, ни мне до тебя дела нет. Я в Москве ворую один? Займись кем-нибудь еще. – Однако сел на свое прежнее место. – Я кого-нибудь обижаю? – возмущался Олег. – Хороша моя продукция, плоха ли, она нравится людям, они покупают охотно. Мои побрякушки не валяются на складах, не приносят убыток. Тоже мне, борец за справедливость! Ты зайди в обувные магазины, к примеру. Погляди, чем торгуют. Летние туфли, по пяти килограмм каждый, на пластике, походишь в таких месяц, без ног останешься. Никто и не берет, полки обваливаются от товара, склады забиты, а твои порядочные гонят план, расходуют сырье, получают прогрессивки. Вот где убытки! Ты их к ответу призови. Рискни! Пока ты будешь ходить по инстанциям, превратишься в долгожителя. Я сделал, тут же продал. Мы следим за рынком, не можем сработать для склада. – Он рассмеялся. – Мы рентабельны, приносим прибыль.

Павел слушал, не перебивая, смотрел холодно. Олег выпил еще и взорвался:

– Поди ты, знаешь куда? Моралист выискался! Если тебе так уж приспичило, иди и настучи на меня. Тебя милиция похвалит, может, грамоту даст. Меня посадят, а ты к Иришке подкатишься. Думаешь, я не вижу, что ты к ней неровно дышишь?

Этого говорить Олегу не следовало. Павел хотел ударить, сдержался, молчал долго, боялся, голос подведет, наконец сказал:

– Договорились. Если ты до первого сентября не явишься с повинной, то на Петровку приду я.

Олег неожиданно понял, что все так и будет, звонок прозвенел, поезд не остановить.

Кругом были люди, и Олег разжал руку, отставил тяжелую бутылку в сторону.

– Я тебя не боюсь, – сказал Павел. – Если ты поступишь по-мужски, я обещаю сделать все возможное и невозможное, чтобы ты получил как можно меньше. Ты вернешься и начнешь заново, как человек.

Двадцать седьмого августа Олег не выдержал и позвонил Павлу, долго уговаривал его, пытался просить, в конце концов сказал:

– Беги сегодня, сука, завтра я тебя убью.

– Первого, мы договорились, первого. – Павел положил трубку.

Ветров не очень верил в угрозу, однако, немного подумав, решил, что, напившись, Перов способен на все. Когда мужчины дерутся, женщины страдать не должны. Если Олег решится на такое, его посадят надолго, очень надолго. Все им наворованное конфискуют. А Ирина? И Ветров на всякий случай написал завещание.

Лева зашел в кабинет, взял плащ, когда зазвонил телефон.

– Лев Иванович, здравствуйте, – сказал мужской голос. Гуров узнал Шутина.

– Здравствуйте, Евгений Семенович.

– Как ваше самочувствие? Как успехи? Можете не отвечать, знаю, что отлично. Вы установили, кто положил в сберкассу деньги, полученные Павлом перед смертью. Поздравляю! – Шутин явно издевался, а Лева вытер в буквальном смысле холодный пот. Как он мог узнать? Как? – Когда мне к вам прибыть? – спросил Шутин.

– Если у вас есть желание и свободное время, то через час, – стараясь подражать интонации Шутина, ответил Лева.

– Через час не могу, а через два буду. – Шутин говорил сухо и серьезно. – Конечно, глупость я сморозил. Рязань. Сберкасса. Деньги мне дал Павел. Взаймы. Боялся, не поверите. Вы и не поверите. Ваше дело. Я не убивал Павла, но догадываюсь, кто это сделал. А убийца догадывается, что я догадываюсь. Понимаете? Вам надо беречь меня. Святая простота…

– Хотите, я приеду за вами? – быстро спросил Лева.

– Не стоит, через два часа я буду у вас. Не забудьте заказать пропуск.

Лева вернулся в кабинет Турилина, рассказал о звонке