Клинок Минотавра - Екатерина Лесина

– Я красивая, да? – спросила она, не спуская взгляда с лестницы.

– Конечно, красивая…

Женьку не услышали. Анна стояла, сложив руки на груди, глядя на лестницу. А тот, кто шел, ступал бесшумно, и Женьке даже показалось, что его вовсе нет…

…Тень среди теней. И только когда тень заговорила, Женька поверила, что та существует.

– Женька, ты как? – спросила тень Вовкиным голосом. – Живая?

– Да.

– Хорошо, что живая… это правильно. Ну что, пошли?

– Куда?

– Куда-нибудь, Женька, отомри…

Отмерла. И бросилась к Вовке, обняла, прижалась. Он был грязным и пах тиной.

– Все хорошо, Женька, все хорошо… закончилось уже…

– А…

– Умер… жалость какая.

– Нет! – Анна вскочила. – Ты врешь.

– Что?

– Врешь! Он не мог умереть! Он… он обещал вернуться… за мной вернуться… – она разревелась и, опустившись на пол, обняла себя. Анна сидела, раскачивалась и всхлипывала. – Он обещал, что вернется… он меня любит…

– Чего это с нею? – Вовка глядел на девушку с жалостью. – «Скорую» вызвать?

– Вызови, – согласилась Женька.

И «Скорую». И полицию.

И выбравшись наружу, присев у старой, восстановленной кое-как стены, она ждала. И Вовка держался рядом, чему Женька тихо радовалась. Наверное, сейчас она была счастлива.

Анна плакала.

И выходить отказывалась. А Владлен Михайлович твердил, что не виноват… его не стали связывать и запирать не стали, он ходил вокруг фургончика и все повторял, что не виноват, что просто присматривал за детьми, что дело – в кинжале.

Или в княжне.

– Она и вправду на Ванькину подружку похожа, – сказал Вовка, глянув на портрет. – Только та совсем тощая…

…Анну увезли.

Шок у нее. И стресс. И вообще она в подвале пробыла два месяца, наедине с собой и маньяком, которого Вовка убил… самозащита. И Вовкин адвокат, поднятый с постели, но все одно улыбчивый, повторял про самозащиту и еще про то, что нет за Вовкой вины.

А Галина Васильевна, которая появилась как-то вдруг – люди вообще то появлялись, то исчезали, оставляя у Женьки ощущение нереальности происходящего – не плакала, только спрашивала у Владлена Михайловича, как он мог так поступить.

Не понимала.

И Женька тоже не понимала, но выпила из фляги, поднесенной Антониной, хотя и сказала, что у нее-то в отличие от Анны стресса нет.

Все хорошо.

Замечательно даже… но с травяным чаем стало еще лучше.

Уехали.

И отпустила дрожь, разжалась ледяная рука, сжимавшая сердце. Елизавета Алексеевна поднялась, покачнулась, но устояла, хоть бы для того пришлось в подоконник вцепиться.

…За что ненавидела?

По краю прошла, по самому краешку, и хватило бы мелочи, одной ошибки, чтобы страшный этот человек, еще не старый, матерый, учуял. Он ведь и без ошибок понял все верно, только доказать не сумел… а без доказательств все его домыслы – пустое.

Елизавета Алексеевна нервно рассмеялась и осеклась, до того жутко в опустевшем доме звучал ее голос. Она и рот себе зажала, страшась произнести хоть звук.

И смех перешел в слезы.

Ненавидела?

За что ненавидела? И вправду за что…

Она помнила все распрекрасно, и память эта, от которой не избавиться, не вывести с нее пятна давних обид, чай, не скатерть, сама по себе наказание.

Лизонька маму боялась.

Та появлялась редко, в шелках, в облаке чудесных ароматов, она целовала Лизоньку в обе щеки и уходила, оставляя на хмурую няньку-немку, не злую, нет, – равнодушную. И нянька запирала Лизоньку в комнате, наедине с тенями.

Заставляла читать молитвы.

Варила невкусную клейкую кашу, которую полагалось есть… потом нянька исчезла, сказав, что Лизонькина маман перестала платить. И кашу теперь приносила хмурая девка с кухни, она же убиралась в комнате, кое-как, наспех. А вот Лизоньке за собой самой смотреть приходилось. И в редкие маменькины визиты та морщилась, трогала лицо, с неудовольствием говорила:

– Ваш отец, барышня, сущий подлец.

И Лизонька, никогда его не видевшая, чувствовала себя виноватою.

Денег становилось меньше, нет, Лизонька не знала, просто… из дома их выселили в другой, а потом в третий… и маменькины шелка куда-то подевались, и драгоценности тоже… мама злилась и злость свою, раздражение, обиду на весь мир вымещала на Лизоньке.

Это было несправедливо.

– Мы возвращаемся, – сказала матушка однажды, швырнув щеткой для волос в зеркало. Зеркало на последней их квартирке, грязной, полной тараканов, было с трещиной. И Лизонька хотела предупредить маменьку, что в такие зеркала не стоит смотреться, к несчастью… хотела, но смолчала.

Да и поняла вдруг, сколь чужда ей эта рано постаревшая женщина с одутловатым некрасивым лицом, с сединой в волосах, с гнилостным запахом изо рта.

– Запомни, – одержимая новою идеей, маменька принялась Лизоньку наставлять. – Мой муж – слабый человек, жалостливый… и доверчивый…

…Лизонька и не знала, что у этой женщины имелся муж. Она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, зачем приходят в их квартирку редкие мужчины, ради которых маменька пудрит лицо, мажет губы вишневою помадой и щедро перебивает гнилостный смрад тела духами.

– Ты его дочь и помни об этом… слышишь?

Тогда маменька сама заплела Лизоньке косы и еще купила черное миткалевое платье, чересчур большое и неудобное. Ехать пришлось долго. В вагоне воняло и было людно, но люди и там косились на маменьку, она же, устроившись у окна, застыла, гордо задрала подбородок и не смотрела ни на кого.

– Я княгиня, – сказала она сквозь стиснутые зубы так, чтобы слышала лишь Лизонька, но услышала еще и крупная распаренная баба самого лихого вида.

Услышала и засмеялась.

Княгиня? В старом платье? Больная, неряшливая женщина, которая отчаянно пытается удержать ускользнувшую молодость, не понимая, сколь смешна в этих попытках? Лизоньке было за маменьку стыдно. А поезд высадил их на крошечной станции…

…Идти пришлось через лес, и маменька громко жаловалась, что судьба к ней несправедлива, что она возвращается туда, где жить не желает…

Лизонька же, впервые оказавшись в лесу, дышала.

Свободой.

И сонмом ароматов, каждый из которых был ей внове. Это позже она научится разбираться в запахах, различать согретый солнцем тимьян, золотую смолу, медовый липовый цвет… тогда же она смотрела и удивлялась всему. Соснам, что подпирали, казалось, самое небо. Узкой тропинке. И цветам вдоль нее. Высоким соцветиям иван-чая и желтой поземке очитка… пчелам, шмелям и бабочкам… суетливым куропаткам, что выбрались к самой дороге…