Пятое Евангелие - Йен Колдуэлл

Это подтверждала вся наша вера. Самая чистая любовь во всем мироздании – любовь между матерью и ребенком.

Но подавать ему ложную надежду я тоже не хотел. Ни он, ни я не знали мотивов Моны. Я и собственных-то мотивов не знал. Мы с Петросом выстроили свой хрупкий мирок, а появление Моны могло полностью его перевернуть. Сейчас нужно отдавать все силы Симону. Но лишать Петроса этого мгновения я не вправе. Он слишком долго ждал.

– Она может к нам приехать? – спросил сын, потянувшись к телефону. – Пожалуйста!

Последнее слово зияло такой бездонной пропастью, что у меня мороз побежал по коже.

– Мы можем ей позвонить, – сказал я. – Давай?

У него уже лежал палец на кнопке. Ему не терпелось ее нажать.

– Погоди, – сказал я. – Ты подумал, что ей скажешь?

Он без колебаний кивнул.

У меня заныло сердце. Я и не знал, что сценарий этого разговора у него уже заготовлен.

– Тогда хорошо, – сказал я. – Звони.

Но к моему удивлению, он протянул телефон мне.

– Мы можем вместе позвонить?

И я положил палец поверх его пальца, и мы вместе нажали на кнопку звонка.

– Готов? – прошептал я.

Он не в состоянии был ответить, сосредоточившись на гудках.

Мона ответила почти сразу. Словно мы звонили по аварийной частоте, выделенной специально для супергероев. Петрос замер, как завороженный.

– Алекс? – спросила она.

Синие глаза моего сына были широкими, как небо. Я нажал громкую связь и остался всего лишь свидетелем.

– Алло? – сказала Мона.

Петрос испугался. Он не узнавал ее голоса. Вдруг обнаружилось, что в душе у него еще недостает твердости.

Но губы его сложились в улыбку.

– Мама? – выговорил он тоненьким голоском.

Как бы я хотел увидеть сейчас ее лицо!

Из динамика раздался звук. Петрос в тревоге вытаращил глаза. Он не знал, как звучит плач его матери.

– Петрос!.. – проговорила она.

Он снова на меня посмотрел. На сей раз, обращаясь не за ободрением, а за помощью. Я понял, что никакого сценария у него не было.

– Петрос, – сказала Мона, – я так рада, что ты позвонил!

Она тоже подбирала слова. В самом важном деле каждого дня моей жизни, общении с собственным сыном, она оказалась совершенно неопытна.

– Я… Ты сегодня… Что ты сегодня делал? Играл с Babbo? Она говорила медленными, неестественно приподнятыми фразами, словно беседовала с ребенком вполовину младше. Но Петрос уже взял себя в руки. Не отвечая на ее вопрос, он твердо заявил собственную тему:

– Ты можешь приехать к нам домой?

Для нас обоих это оказалось неожиданностью.

– Ну… я не знаю, что… – сказала Мона.

– Приезжай прямо сейчас. У нас есть на обед мюсли.

Она засмеялась в ответ, отчего Петрос растерялся. Он не знал, что его мать умеет издавать такие звуки.

– Петрос, – сказала она, все еще смеясь, – малыш, об этом нам надо поговорить с твоим папой.

О наивная женщина. Она, как рыбка, попала в его сети!

Петрос передал трубку мне.

– Хорошо, – сказал он. – Папа сейчас с тобой поговорит.

Она приехала через двадцать минут. Я мог бы сказать ей, чтобы не приезжала. Но я еще никогда не видел Петроса настолько растворенным в счастье. Отказать ему – все равно что задуть свечи в церкви.

Он побежал открывать дверь, а мне казалось, что я смотрю вслед поезду, исчезающему в темном туннеле. Слава богу, Петрос ни секунды не сомневался.

На Моне был наряд, которого я раньше не видел. Уже не скромный летний свитер, а темно-синее открытое платье. Она была прелестна. И все же, когда Мона опустилась на колени, протягивая к Петросу руки и не зная, примет ли он ее объятия, улыбка на ее лице казалась нарисованной. Ощущая ее страх, сын тоже замешкался, обуреваемый противоречивыми чувствами, а потом неуверенно пошел к ней в объятия. Не произнеся ни слова.

Я мысленно вздохнул с облегчением. Петрос еще слишком мал и не понимает, что такое сожаление, но меня трясло от тревожного осознания того, с какими темными материями мы играем.

Мона сунула руку в полиэтиленовый пакет, лежавший на полу у ее ног, и сказала:

– Я принесла обед.

Пластиковый контейнер. Ее ответ нашему жалкому обеду из мюсли.

– Подарок, – пояснила она. – Nonna^[21] передала.

Бабка Петроса по материнской линии. Я вздрогнул.

Петрос посмотрел на контейнер и сказал, словно можно было поменять заказ:

– Моя самая любимая пицца – «Маргарита»!

– Прости, – удрученно ответила Мона. – Я принесла только «качо-э-пепе».

Спагетти с сырным соусом. Дьявол внутри меня язвительно улыбнулся. Это блюдо, в исполнении ее матери, слишком перченое для Петроса. Достойное начало знакомства с моей тещей. Я-то в свое время успел свыкнуться с ее характером.

– Мы уже поели мюсли, – объяснил Петрос, потом взял Мону за руку и повел в комнату. – Ты сколько можешь остаться? Можешь на ночь?

Мона глянула на меня, надеясь на помощь.

– Петрос, – я погладил его по волосам, – не сегодня.

Он нахмурился. Мое решение ему не понравилось.

– Почему? – спросил он.

К моему удивлению, Мона решила воспользоваться моментом, чтобы показать свою твердость.

– Петрос, мы еще к этому не готовы. Пойми нас, пожалуйста.

Гнев, который расцвел на его лице, был восхитительно чист и невинен. Какие же мы лицемеры! Подари нам любовь, но не сейчас.

– Но я тебе кое-что принесла, – сказала она и снова сунула руку в пакет.

Петрос с предвкушением ждал, но получил всего лишь фотографию в рамке. На ней мы вдвоем смотрели по телевизору футбол. Я поднял его ручонки в воздух, радуясь голу. Мне пришлось постараться, чтобы не выдать волнения, когда я понял, что она хранила эту фотографию несколько лет. Но Петрос забрал рамку у нее из рук, сказал: «Ага, спасибо» – и бросил на ближайший столик.

– Давай положим пасту в холодильник, – сказал я и протянул жене руку.

И когда она передавала мне контейнер, наши пальцы впервые соприкоснулись.

Этот час, проведенный вместе, дался нам нелегко, прежде всего потому, что Петросу слишком все нравилось. Мона чувствовала себя с ним неловко, но Петрос вообще обошелся без перехода, без медленного привыкания к присутствию незнакомого взрослого. Он повел ее в свою комнату и усадил на пол, предложив место рядом с собой. Рассказывал ей пространные истории о мальчиках, которых она не знала и чьих проделок понять не могла, особенно в его изложении на итальянском в стиле потока сознания.