Освобождение шпиона - Данил Корецкий

Уточнив все детали, следователь вложил протокол в папку, взвесил зачем-то ее на руке, закрыл…

— В общем, картина ясная, — сказал он. — Я перепредьявлю вам обвинение на убийство при превышении необходимой обороны. Это будет «легкая» статья.

Воронов испытующе посмотрел на подследственного. Тот сидел выпрямившись и ответил твердым спокойным взглядом.

— При вашем пожизненном сроке, конечно, это слабое утешение. Но… чем могу, как говорится.

— Ничего страшного, — проговорил Мигунов. — Я вам и так за все благодарен. Живу как на курорте. Ем от пуза, сплю, когда захочу, смотрю «ящик» в свое удовольствие… Кстати, телевидение окончательно деградировало за это время. И общество тоже. Кроме «Евроспорта» и новостей нечего смотреть. Да и новости — сплошная депрессуха… — Он нервно осклабился, сжал и разжал кулаки. — Нет, уж лучше музыка, Виталий Дмитриевич! Все преходяще, как говорится, и только музыка… Вот было несколько передач — получил удовольствие. Много старых хитов. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые… Оторвался по полной программе…

Лицо Мигунова расслабилось, обмякло, он прикусил губы, видно, не желая выдавать свои чувства. Воронов подумал — расплачется. А Мигунов неожиданно улыбнулся ему светлой, почти мальчишечьей улыбкой.

— «Тюремный рок», мать моя женщина!.. Виталий Дмитриевич! — Мигунов едва не кричал в голос. — Знаете эту песню Элвиса?..

Он стал напевать, подергиваясь:

— «Начальники устроили кабак в тюрьме, зеки им играли на гитаре и трубе… та-ра-ра…» Э-эх! Сто лет ее не слышал, а тут еще и кадры из фильма показали… Помните, они там сценку ставили, все в тюремных робах, на фоне решеток… и Элвис: «Лет’з рок! Эврибади лет’з рок!!» Я был на седьмом небе, Виталий Дмитриевич. Полное счастье! Вы не представляете, что это такое…

— Полное счастье в тюрьме? Да уж… — протянул Воронов, немного смутившись.

Он и в самом деле не представлял, поскольку музыкой никогда не увлекался, он даже понятия не имел, о каком Элвисе идет речь.

И добавил:

— «Тюремный рок» — очень подходящая песня в вашем положении…

— Еще бы! — невесело согласился Мигунов. — В молодости танцевал под нее на вечеринках, орал «Лет’з рок!!!», представлял себя черт-те кем… Дурак. И не знал, что когда-нибудь услышу ее в настоящей тюремной камере…

Он замолчал, уставившись на свои руки, потом тряхнул головой и сказал:

— А вы слышали «Миднайт Спешл», Виталий Дмитриевич?.. Это уже настоящая «блатная» песня! Народная! Какие-то американские урки сложили ее в Хьюстонской тюрьме чуть ли не в девятнадцатом веке… «Освети меня своим светом, полуночный экспресс!..» Обалденная песня! Нет, вы должны были обязательно слышать — ее даже Клэптон перепевал, Маккартни… Даже «АББА», по-моему!.. Там было одно поверье, в этой тюрьме, связанное с поездом, который проходил в двенадцать ночи и светил прожектором прямо в окна камер… Она нисколько не грустная, не унылая — ни капли! Под нее танцевать можно, настоящий рок-н-ролл! Это не «Владимирский централ», не «Мурка», совсем другое. Там нет этого нытья, минора или такой походочки, знаете… вприсядку, руки в карманы, голову в плечи… Там в полный рост поется! Я это уважаю, Виталий Дмитриевич. Мне это как-то ближе, что ли… Не знаю.

Мигунов опять замолчал.

— Я ничего не понимаю в музыке, — сказал Воронов. — Ни в «Мурке», ни в этом вашем «Тюремном роке». Область моих интересов, моих знаний находится в другой плоскости.

Он взял папку, снова взвесил ее на руке.

— Вот ваше дело, Мигунов. Это моя область. Я читаю его, и здесь мне все понятно.

Мигунов вскинул глаза.

— Вы не хотели убивать Блинова, — продолжал Воронов. — Это мне понятно. Вы не уголовник по своей природе. Не урка. Вы здесь чужой человек, Мигунов. Не такой, как все эти…

Он неопределенно мотнул головой, имея в виду, очевидно, арестантов в соседних камерах.

— Поэтому вам и не нравится «Мурка» и все остальное… Вот что я вижу и что понимаю.

— Да, — сказал Мигунов и облизнул губы. — Я здесь чужой, Виталий Дмитриевич. Чужой. Это вы точно сказали… Я — жертва времени. Сейчас мне бы никто не дал пожизненного…

* * *

г. Заозерск. Парк — конспиративная квартира

Случайная встреча. Шел из СИЗО в Управление, встретил по дороге свою знакомую. В пустынном днем парке имени 50-летия Октября, на боковой липовой аллее, у третьей от входа скамейке. Совершенно случайно. Могут ведь у него быть знакомые женщины? Могут. Стройные, красивые, не по-заозерски ухоженные знакомые женщины. Ни тени ханжества. Никаких провинциальных ужимок, попыток выглядеть лучше, чем ты есть. Органичная, смелая, очень привлекательная. В сексуальном смысле тоже. Во всех смыслах. Ее прямота порой обескураживает и… подкупает, да.

— Ну, как он там? — она бросилась наперерез, схватила за руку. — Условиями доволен?

— Доволен. Говорит, как в санатории, — Воронов оглянулся и осторожно освободил руку.

— Вы опасаетесь… компрометации? — она тоже осмотрелась по сторонам. — А я вам так благодарна! Я хочу…

Она говорила медленно, но не из-за нерешительности. Подбирала слова. Как бы там ни было, а русский язык для нее не родной. И Воронов почему-то знал, о чем пойдет речь. Это не будет размазыванием соплей, скорей деловое приглашение к здоровому дружескому сексу в гостиничном номере.

— Я снимаю квартиру неподалеку, — вдруг произнесла она. — Приглашаю на чашечку кофе…

Воронов непривычным для себя жестом отер края губ. Насчет гостиничного номера он не угадал.

Он смотрел на свои тяжелые, неуклюжие туфли, выныривающие по очереди из-под полы плаща («Как Труляля и Траляля», — подумал он). И на ее стройные изящные ноги, облитые туго натянутой лайкрой, в полусапожках из тонкой кожи, легко ступающие по усыпанной гравием аллее. Пауза затягивалась.

Это походило на сцену из фильма о любви. Мужчина из тоталитарной страны, девушка из далекого свободного края… Тихий разговор на липовой аллее. Крики грачей. Чувства, обреченные с самого начала… Что там дальше — поцелуй под щемящую скрипичную мелодию? Или откровенная постельная сцена?

— Хорошо, — хрипло сказал он наконец. — У меня сегодня больше нет дел…

Через десять минут они уже были в небогато обставленной двухкомнатной квартире со старой мебелью. Маргарита разулась и бегала по потертому ламинату босиком, на цыпочках, чтобы не пачкать всю подошву. У нее были изящные ступни и красивые ровные пальчики.

— У меня только виски, — она поставила на непокрытый скатертью стол квадратную бутылку, два широких стакана и коробку шоколадных конфет. Обычно, такой джентльменский набор используют для соблазнения девушек. — За вас! За хорошего, доброго человека! — она сама налила виски, первая подняла свой стакан.

«Хороший человек — всегда плохой следователь», — обычно говорил Воронов, но сейчас промолчал.