Наша погибель - Эбигейл Дин

– Это была не наша вина, – снова проговорил Эдвард. – Не твоя вина.

Он понимал, что нужно вызвать «скорую». Нужно открыть дверь Изабель, сходившей с ума в коридоре. Но сначала Эдвард хотел утешить замершего на полу Эндрю Пирсона, чтобы последние слова, которые тот услышит в своей жизни, были теплыми и правдивыми.

Изабель

29 ноября 2016 года

Эдвард прилетел домой на следующее утро, после звонка Фредди. Такси высадило его прямо у ворот дома. Мне кажется, он заранее определил, что делать. В этом был весь Эдвард: скорый в решениях и практичный. Он приехал, чтобы расторгнуть брак. Для боли время еще найдется, а сегодня нужно действовать. Он шел по дорожке, переговариваясь по телефону с коллегами из конференц-зала, в котором должен был сейчас находиться, и издали дом в тени деревьев выглядел таким же, как обычно. Под подошвами ботинок шуршали листья. Эдвард поставил чемодан на крыльцо, достал из тайника ключ и, только вставив его в замок, понял, что дверь не заперта.

Я ничего этого не знала. Я лежала в спальне, без сознания, но более или менее живая.

Вот что Эдвард увидел тогда. Содержимое моей сумочки было разбросано по всей лестнице: помада, банковские карты, билеты, книга в мягком переплете. Бокалы повсюду: в гостиной, кухне, ванной. Засохшая лужица вина на кухонном столе. В раковине лежали выпотрошенные серебристые блистеры. Недостаточно для настоящего покушения на суицид – моя подростковая ипостась была бы горько разочарована, но для притупления чувств как раз хватило. Наверное, Эдвард позвал меня по имени, а когда я не ответила, возможно, прокричал его. Я не помню этого. Не помню вообще никаких подробностей той ночи, кроме того, что Патрик Ройс увел меня от унизительных нотаций Фредди со словами: «Раз уж мы не собираемся трахаться, так давай хотя бы повеселимся».

Первое, что я помню, – это руки Эдварда на моих плечах.

– Изабель? – сказал он. То есть даже не сказал, а вскрикнул. Страшно произнести это, но он вскрикнул. – Изабель?!

Да, вот она я. С блевотиной под ногтями и на пуговицах жакета, который даже не подумала снять. Вот она я, снова лежу на ковре. Застрявшая в скучном занятии, называемом жизнью, – занятии, которое я пыталась бросить, как убийцы и грабители банков в фильме пытаются бросить свое ремесло, с точно таким же успехом. И что хуже всего, в чем особенно стыдно признаться – придя в себя и увидев Эдварда, я засмеялась от счастья.

– Это ты, – промолвила я. – Ты вернулся.

– Нам немедленно нужно в больницу, – объявил он. – Жди меня здесь.

Эдвард принес подушку и стакан воды. Принес из ванной мой белый махровый халат и вытащил меня из вечернего платья. При этом он ни разу не взглянул на меня. Эдвард все понял, это точно. Но после того как я выпила воды, он вдруг прижал меня к груди. Обнял меня! И я поверила, что надежда еще есть, что прощение еще возможно.

* * *

Меня не хотели оставлять в больнице. Я производила впечатление старой уродины, которая способна сама о себе позаботиться. И это было вполне справедливо. Меня уложили на койку, задернутую голубой занавеской, и поставили капельницу, дожидаясь, когда моя кровь разжидится от критического состояния до стадии «отправляйте ее домой». Эдвард не сидел рядом со мной. Когда уровень алкоголя в моей крови снизился, уровень стыда на воображаемом графике, наоборот, скакнул вверх. Мне очень хотелось, чтобы Эдвард вошел в палату и я бы, посмотрев на него, узнала свою судьбу. Я немного всплакнула, глядя на катетер, воткнутый в мою руку, на корку засохшей крови вокруг него. Мне казалось, что с годами я сделалась более мудрой и уравновешенной, но на самом деле я осталась такой же девчонкой, какой была всегда, точно так же жалеющей себя и так же себя ненавидящей, только теперь в хороших ботинках. Я подумала о Фредди, искренне верившем, что я достойна Эдварда, которого он любил больше всех на свете, вспомнила, как он произнес мое имя в «Граучо». И теперь, что бы ни случилось дальше, чего бы я ни добилась в жизни, этот момент останется со мной навсегда – и поделом мне, я получила по заслугам.

Должно быть, медсестра услышала, как я плачу. Она вышла из-за занавески и положила мне на койку пачку салфеток. Потом сделала вид, что проверяет капельницу. Ей было примерно столько же лет, сколько и мне, и она любила поговорить за работой. Осторожно повернув мое запястье, медсестра сказала:

– Вот вам уже и полегчало. Все мы совершаем ошибки.

– Спасибо.

– Не за что. Только, чур, больше сюда не попадайте. А тот мужчина, который вас сюда привез? – добавила она, понизив голос. – Из-за него проблем не возникнет?

– Не беспокойтесь, все в порядке.

– Дома вы будете в безопасности? – спросила медсестра таким тоном, как будто это был совсем несложный вопрос.

На шее у нее висел пластиковый медвежонок, ярко раскрашенный вручную. Я представила себе ребенка, который это сделал, веселую суматоху в ее доме, мужа, дожидавшегося, когда супруга придет с дежурства. Вспомнила о своем медведе, украденном так много лет назад.

– Да, конечно, – заверила я медсестру.

Она удовлетворенно кивнула и объявила, что я могу отправляться домой. Мне хотелось дать ей понять, что Эдвард ни в чем не виноват, непременно убедить ее в этом. Обычное дело, я давно уже перестала беспокоиться о том, как посмотрят на меня, но терпеть не могла, когда дурно думали о дорогих мне людях.

– На самом деле тот мужчина – единственное правильное решение, которое я приняла за всю свою жизнь, – сказала я.

* * *

Мы вместе пошли к машине. Тот самый автомобиль, который Эдвард купил еще во времена, когда мы собирались завести ребенка, громоздкий и безвкусный, ждал нас у дороги к Раскин-парку. Сама я машинами не интересовалась, а вот насчет Эдварда точно не знаю. Помнится, тогда я впервые подумала, что, возможно, Эдварду не хватало духа поменять авто. Сначала он направился к пассажирской двери и помог мне сесть. На заднем сиденье лежал мой чемодан, с которым я ездила в Штаты и который возила по аэропортам с загадочными завораживающими