Наша погибель - Эбигейл Дин

– Прости, – сказал он, выходя из зала, и покачал головой. – О господи!

Нина ужинала с бабушкой, как мы и рассчитывали, а день выдался солнечным.

– Отметим? – предложил Эдвард.

Должна признать, солидности в нем оказалось не так уж и много. Мы сидели на ступеньках мемориала принца Альберта, подставив лица солнцу, ели сэндвичи и запивали их шампанским из пластиковых стаканчиков.

– Правда же, Нина – лучшее, чего мы добились в жизни? – спросил Эдвард.

Мы обменялись непринужденными улыбками, не означающими ничего, кроме только что сказанного.

– Да, – согласилась я.

– Ты хотя бы поблагодарила Этту?

– Нет. По крайней мере, не напрямую.

– Мы должны это сделать, – заявил он.

Но день прошел, и мы больше не говорили о ней, как будто такой разговор мог разрушить простое счастье того дня, и я вспомнила о словах Эдварда лишь тогда, когда Этта лежала при смерти и было уже бесконечно поздно.

* * *

Этта умерла за два года до того, как тебя поймали, Найджел. Рак печени: здесь ты был ни при чем. Алисия устроила ей ложе из шезлонга, где Этта засыпала и просыпалась под фотографиями их семейной жизни: свадьба, отпуск в Новой Зеландии, пикник под лучами пробивающегося сквозь туман городского солнца, племянники и племянницы, которых я научилась различать. Я навещала ее там, и с каждым посещением она словно бы усыхала и делалась все меньше. Когда Этта уже больше не могла лежать в шезлонге, ее перевезли в хоспис. Я целую неделю ходила туда каждый день, понимая, что таких визитов осталось немного, приносила с собой свои любимые детективы и часами читала их вслух. У меня появилось ощущение, что Этта не желает умирать на середине романа, не узнав, что случится дальше. Однажды Алисия вернулась, когда мы только начали новую главу, и я уже заложила страницу закладкой, но она покачала головой:

– Нет. Дочитай.

Тогда Алисия впервые обратилась ко мне за долгие месяцы болезни Этты, и я восприняла ее слова как своего рода прощение.

В хосписе Этта бо́льшую часть времени спала. На моей памяти она проснулась лишь один раз. По окну стучал дождь. За ручейками воды темнел сад. Микаэль Блумквист спустился в подвал, а Лисбет Саландер была уже на подходе[19]. Я встала, чтобы включить свет, и тут Этта открыла глаза.

– Привет, – с улыбкой сказала я.

– Мы не поймали его, – проговорила она и задрожала. – Я не сдержала свое слово.

– Ты ничего никому не обещала, – ответила я. – Не волнуйся. Этта, ты слышишь меня? Этта, все в порядке.

Но она вдруг забилась в жутких конвульсиях. Я позвала медсестру и вскоре вышла из палаты. В этой комнате продолжали думать о тебе, Найджел. В этой – особенно. Ты был нигде, а потому везде и всегда. Просыпаясь, Этта не могла думать о том хорошем, что было в ее жизни, о женщине, которая ее любила, о маленьких ручках, тянущихся к ее фуражке. Она думала о тебе.

На парковке я села за руль и заплакала. Больше я не приходила к Этте, и через два дня она умерла.

Похороны состоялись в четверг. Там не было траурных одежд. Я и сама пришла в коротком зеленом платье с юбкой из перьев. В церкви я Эдварда не заметила, а увидела его лишь по дороге к могиле. Прошло три года с тех пор, как Нина получила диплом. Эдвард надел синий костюм и розовый галстук. Больше всего на свете мне хотелось объяснить Этте, как он ненавидит дресс-код.

Эдвард шел впереди меня. Отец Этты, которому было уже под сотню лет, с трудом передвигал ходунки по траве. Поравнявшись с ним, Эдвард одной рукой взял его ходунки, а второй подхватил старика под локоть и перенес через грязь. Дети в нарядных платьях стояли, взявшись за руки. Алисия закрыла лицо руками. Деревья были уже почти голые. Рыдания застыли у меня в горле. В тот день мне казалось, что бо́льшую часть жизни я провела в попытках не расплакаться. Это было так глупо, что все мы стояли, благовоспитанно наблюдая за тем, как комья земли падают на крышку гроба. На самом деле мы должны были прийти в ярость и отправиться на поиски тебя, Найджел.

Эдвард, стоявший напротив, с другой стороны могилы, заметил меня. Однако он не помахал мне рукой и не подошел, я тоже. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.

На поминках я слила ром из двух стаканов в один и осталась на кухне. Дядя Этты возился в саду с тентом. Планировалось барбекю, но пошел дождь. На всех горизонтальных поверхностях стояли тарелки из фольги. Пухлые детские пальчики потянули меня за перья на юбке.

– Мне нравится твое платье, – сказала маленькая племянница Этты. – Оно похоже на павлина.

– Я тоже так думаю, – ответила я.

Ром я терпеть не могла. Кое-как допила и теперь гадала, куда поставить стакан.

– Представляешь, оказывается, есть бабочка, которая называется павлиний глаз, – обратилась я к малышке. – Очень красивая.

И тем самым еще раз доказала, что совершенно не подготовлена для разговоров с детьми.

– Это все знают, – небрежно бросила девочка и убежала.

За окном кухни Эдвард нашел место для барбекю и помогал разжечь костер. Он снял пиджак и закатал по локоть рукава рубашки.

Когда еда закончилась, а все или напились, или уже ушли, одна из кузин Этты встала на стул в гостиной.

– Посвящается памяти нашей Этты, которая не пошла по стопам своей знаменитой тезки Этты Джеймс[20], – объявила она.

– Да уж, пела она всегда паршиво, – признала Алисия.

Дети взвыли от хохота и тут же зашикали друг на друга, а кузина усопшей начала петь. Это была песня «I Got You Babe», только исполненная медленно, задумчиво и печально. Я, конечно, поискала глазами Эдварда, но не заметила его нигде и тут же почувствовала, что он стоит у меня за спиной, пахнущий мокрой одеждой и дымом. Я незаметно дотронулась до его хлопковой рубашки.

А потом кто-то завел «Stand by Me». Мне не хотелось, чтобы и меня тоже попросили спеть. Не хотелось стоять так близко к Эдварду, не касаясь его. Я прошмыгнула между последними гостями в кухню и дальше в сад, мокрый и заросший. Цветы тонули в своих кашпо. Этта была завзятым садоводом. Я опустилась на колени перед ближайшей клумбой, сложила ладони лодочкой и зачерпнула с земли воды. В такой позе меня и застал Эдвард: стоявшей на коленях