Прощай, генерал... Прости! - Фридрих Незнанский

Майор оценил важность посыла, подумал и спросил, что Филиппа — он глянул в удостоверение — Кузьмича привело к ним в отделение, какая нужда? Филя объяснил. Сказал про Нестерова, про свой звонок на базу, про их совет.

— Ах этот? — словно обрадовался майор. — А какое отношение этот алкаш имеет к вашему важному государственному расследованию?

Он почти цитировал Филю, при этом поглядывал насмешливо, и Агеев вдруг ощутил какой-то мистический, суеверный ужас. Он словно увидел наяву Александра Борисовича, валяющегося посреди помойной кучи с разбитым лицом. Смотрел же «кино»… Господи, неужели еще и Генка?! Но сдержал эмоции и сухо спросил:

— Где он? Что с ним произошло?

Усмешка стерлась с лица майора.

— А что может произойти с пьяным дураком, который лезет прямо под бампер такси? Которое, между прочим, в этот самый момент на приличной скорости подъезжает к аэропорту? Копыта в сторону — вот что. А если хочешь знать, где он, могу оказать посильную помощь. Где горбольница, в курсе? Вот там, в морге. Вчера еще отвезли. Документы его посмотрели, позвонили на строительство, сообщили. А чего еще делать?

— Скажи, майор, только как на духу, ты уверен, что наезд был случайным?

— Думаешь, он кому-то был нужен? «Заказали»? Не-е, таксей-то был пустой, торопился к пассажирам. До города не близко, а им тут частники здорово дорогу перебегают. Вот они и носятся как угорелые. Водитель тоже известен, можешь сам побеседовать. В данном случае на все сто виноват пешеход. Ну, раззява, бля, иначе не скажешь.

— Ас чего ты взял, что он алкаш?

— Да это не я, — немного смутился майор. — Медицина анализ делала, там что-то около шести промиллей этих.

— Так сейчас до пяти по закону за рулем сидеть можно.

— Ну не знаю, может, сидеть-то и при сотне можно, да ехать нельзя. А он пер как танк, причем даже не на пешеходной «зебре», а через площадь. Ну чего ты хочешь?

— Теперь уже поздно чего-то хотеть. А вещи у него с собой были?

— Сумка с документами, какими-то бумагами. Оттуда, — он кивнул в сторону окна, — со строительства, обещали подлететь забрать. Оставили в камере хранения. Будешь смотреть?

— Не только смотреть, но и с собой заберу. А тебе акт об изъятии оставлю.

— А что, важный человек был?

— Да как тебе сказать, майор. Он один из тех немногих, кто точно знал, отчего разбился вертолет губернатора вашего. Понимаешь теперь ответственность?

— Ё-о-о!

— Вот то-то… А теперь помоги до морга добраться. Сумку я. сам у тебя на обратном пути заберу. Сегодня же. Когда ближайший борт?

— Сегодня больше не будет, поздно. А завтра с утра…

— Ну, значит, завтра. Тут у вас, кажется, есть где переночевать?

— Это есть, вот только с билетами…

— А мне, майор, ваш Нефедов карт-бланш дал. Знаешь, что это такое?

— Ну, в общем…

— Вот и молодец. А тебе еще сегодня, скорее всего, позвонят и попросят лично проводить меня на посадку. Скажи своим ребятам, чтоб добросили до больницы, надо ж успеть застать там кого-нибудь… А еще дай мне номер машины того таксиста и напиши его домашний адрес…

В морге Филиппа провели к холодильной камере, выкатили носилки, на которых покоилось обнаженное тело Нестерова с изуродованным от сильного удара лицом и левой стороной груди.

— Несовместимо, — пробурчал мрачный санитар, и Агеев понял, о чем он. Ну да, ранения, несовместимые с жизнью, такой у них диагноз.

Санитар задвинул тело обратно в холодильник и показал на дверь соседней комнаты:

— Вещи — там.

— Ладно, — вздохнул Филя, — заберу по описи.

— А хоронить в чем? — заупрямился было санитар.

— В чем скажем, в том и будешь, понял? Пойдем, все мне покажешь. А если успел что утаить, мне тебя, мужик, будет жалко. Сечешь? И не торопись, еще вскрытие будет. Много еще чего будет…

А еще полчаса спустя он позвонил Турецкому и рассказал о том, что произошло еще вчера вечером на площади перед аэропортом…

Видел бы он в этот момент Александра Борисовича!

Турецкий тигром метался по комнате, а когда пробегал мимо стола, стучал по нему с такой яростью, что ножки едва не подламывались. Потом наконец взял себя в руки, рухнул на диван, сжал виски ладонями и стал думать.

А положение-то было — не ахти! Уже завтра он собирался начать работу с Балдановым. И показания Нестерова были бы ой как кстати!..

Но оставались же аудиозаписи его разговоров с Филиппом. И он подумал, что показания Бурята в конечном счете должны «перевесить», грубо говоря, свидетельства Нестерова. Ведь представляют действительный интерес для следствия лишь те эпизоды, в которых речь идет о конкретных делах, а таких в долгой записи всего два-три.

У него не было достойного выхода, кроме единого, который, впрочем, хотя никакой фальсификацией и не пах, однако сам по себе был, конечно, не очень чистым, не корректным, как выражается ученый народ. Но ничего другого не оставалось, и Александр Борисович вызвал Голованова, заявив ему:

— Усаживайся, включай магнитофон, будем с тобой в срочном порядке готовить протоколы допросов покойного Нестерова.

Сева так и отпал.

— То есть как?! — подумал и добавил: — А может, помогли?

— Филипп там работает. Наезд, несчастный случай, мать его! А у меня завтра Бурят на очереди!

— Понял. Но здесь же у нас все-таки не филькина грамота, — он засмеялся над неожиданно пришедшим в голову сравнением, — а серьезная работа нашего Фили… черт знает что… Значит, наверное, лучше оформлять не как официальный протокол допроса, а как его запись и расшифровку с согласия свидетеля. Оно имеется. Но как же его угораздило?

— Филя работает… — повторил Александр Борисович. — Там у Нестерова в сумке остались какие-то важные бумаги. Я не верю в приятные неожиданности, но все-таки, а вдруг? Позже позвонит, но давай и мы не будем терять времени. Да, а что же теперь с Катериной-то?

— Я бы ей ничего не говорил. До полного выздоровления. Уехал — и все. Пусть лучше разочарование в человеке, чем такой удар. Может не оправиться.

— С чего ты взял?

— Демидыч как-то сказал, что она начинает сиять, когда о Генке этом несчастном речь заходит.

— Они разговаривают?

— Ну… так… — И Голованов отчего-то смутился. — Больше о жизни…

— Понятно, что не о смерти!