Тогда ты молчал - Криста фон Бернут

Пятница, 25.07, 4 часа 8 минут

— Вот письма, — сказал Фишер и бросил пачку на кухонный стол, за которым сидела и курила уставшая до смерти Мона.

Было уже больше четырех часов утра. Вместе с тремя коллегами из полиции Марбурга они несколько часов подряд переворачивали все в доме Хельги Кайзер, не находя ничего сверх того, что, наверное, собирается за много лет в любом доме. Папки с бумагами, хранившие пожелтевшие страховые договора, документы на аренду дома и древние, давно уже никому не нужные налоговые декларации. Горы черно-белых фотографий, преимущественно снимков высохших деревьев, сделанных против света, и контрастных фотографий заснеженных ландшафтов, — вероятно, таким было хобби покойного господина Кайзера, потому что лабораторию без окон, фотоувеличитель и принадлежности для проявки пленки они тоже нашли. В подвале оказались тонны чистой старой одежды, собранной за последние четыре или пять десятилетий. Она была без видимой цели аккуратно сложена в семь огромных картонных коробок, какие обычно используются при переезде.

— Письма? — спросила Мона. — Откуда они у тебя?

В любом случае, ни в одном из письменных столов их не было — они обыскали их в первую очередь. Фишер торжествующе посмотрел на нее. Казалось, что он на пару минут забыл об их вечно тлеющей вражде.

— Идем со мной, — сказал он.

Мона молча погасила сигарету и последовала за ним. Он провел ее в подвал, в комнату с полом, устланным деревянными панелями, где хозяин, очевидно, занимался своим хобби.

— Не может быть, — недоверчиво произнесла Мона, когда увидела тайник.

Это была тщательно замаскированная под панелями выемка в бетонном основании, сантиметров семьдесят в длину и ширину, с полметра глубиной. Тайник производил почти трогательное впечатление. Здесь на протяжении многих лет Кайзеры хранили свои пожитки, казавшиеся им наиболее ценными. Ей стало любопытно, и она подошла поближе.

— Шкатулка с украшениями, — перечислял Фишер, заглядывая ей через плечо. — Старые монеты по пять марок, не меньше тридцати штук, скорее, даже больше, лань из… не знаю, фарфора или чего-то подобного. Затем еще пачка дойчмарок. Тридцать купюр по сто марок.

— Как ты на него наткнулся?

— Когда я прошел здесь, на этом месте был такой звук, словно внутри пусто, — ответил Фишер подчеркнуто невозмутимо. — Вот я и подумал, что там что-то есть, и нашел это углубление.

— Хорошо, — сказала Мона. — Прекрасная работа. Действительно хорошо, — повторила она, и, к ее удивлению, Фишер обрадовался ее похвале.

Она опустилась на колени и принялась рассматривать находки. В тайнике оказалось немного вещей, и большинство из них были старыми, за исключением украшений (два золотых кольца с настоящими или фальшивыми бриллиантами, цепочка с блестящим сердцем), — все это были сувениры, имеющие ценность только для их владельца. И вот теперь они лежали перед ней — жалкие трофеи двух жизней. Мона взяла мешочек с монетами в руки. Она вспомнила, что, пока не были введены новые деньги, многие собирали монеты, надеясь, что позже они все еще будут чего-то стоить.

— М-да, — произнесла она. — Вот так мы все закончим свою жизнь.

— Что? — спросил Фишер, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Ничего, — ответила Мона и положила мешочек к остальным вещам.

Но ее мучила одна мысль: герру Кайзеру, тогда еще молодому человеку, стоило немалых усилий сделать этот тайник, а ведь уже тогда существовали весьма надежные сейфы. Но для этой пары смысл, наверное, заключался в другом. Скорее всего, для них была важна общая тайна, которую никто, кроме них, не знал. «Они тоже когда-то были молодыми, и они любили друг друга», — подумала Мона. Она поднялась.

— Давай просмотрим письма, — сказала она Фишеру.

Он пошел за ней вверх по лестнице, его лицо казалось еще более непроницаемым, чем раньше. В кухне Мона пододвинула ему стул и села сама. Она взяла пачку писем — их оказалось всего штук двадцать, не больше, и все они были старыми и помятыми, — разделила их на две приблизительно равные части и пододвинула одну из них Фишеру. Затем она посмотрела на адрес отправителя и почтовые штемпели на письмах в ее пачке. Некоторые конверты были грязными, с нечитаемыми адресами. Все остальные датировались 1979 годом. Отправитель всегда был один и тот же: Франк Шталлер из Маркхайде, Германская Демократическая Республика.

— Маркхайде, — сказала Мона, и Фишер поднял взгляд от своей пачки.

Его глаза покраснели от усталости.

— Ну и? — спросил Фишер.

— Пока ничего, — ответила Мона. — Я сейчас прочту одно из писем. Я думаю, что оно — от ее сына.

— У фрау Кайзер есть сын?

— Да. От ее первого мужа. Сын умер в середине восьмидесятых. Рак. Подожди-ка.

Мона вытащила из своей сумки распечатку протокольной записи разговора с Хельгой Кайзер и пролистала ее:

— Вот здесь написано: отец ее сына ушел с сыном на Восток, когда еще не было Берлинской стены. И ее сын, вероятно, обосновался в Маркхайде. Кажется, это небольшой населенный пункт.

Она вытащила письмо из конверта. Линованная бумага была серой и дешевой на вид, выцветшие синие буквы было сложно разобрать. Фишер молча подсунул ей остальные письма. Она даже толком не заметила этого.

2 января 1979 года.

Дорогая мама,

Извини, пожалуйста, что я пишу только сейчас, но перед Новым годом и сразу после него в клинике много работы. Люди пьют слишком много, или болеют, или становятся агрессивными… Здесь это, конечно, точно так же, как и у вас. У меня и у детей все хорошо. У нас все в порядке, спасибо. Ты не спрашивай все время об этом, в конце концов, мы живем не в какой-то развивающейся стране. Мы не голодаем, правда, у нас есть все, что нужно на каждый день (если даже и ненамного больше того, но все изменится к лучшему в ближайшие годы!). Спасибо за посылку, она дошла хорошо, ее не проверяли, шоколад и кофе очень вкусные. Но я все же не хочу, чтобы ты из-за нас постоянно тратила деньги…

Письмо было коротким и не содержало, насколько могла судить Мона, ничего важного. Она открыла второе письмо, датированное восьмым марта того же года.