Часы, идущие назад - Татьяна Степанова

– Потому что тоже родился в Горьевске? – спросила Катя.

Вакулин обернулся к ней, на его грязном избитом лице отразилось недоумение.

– Потому что он был ее племянник! Племянник Марии… Она же… она так много знает о всей этой здешней оккультной белиберде, о Казанском, о его семейке, о его воспитании, его сумасшедшей бабке и чокнутой мамаше, которые клялись и божились, что они потомки Шубниковых и Бахметьевых. Я ожидал, что смерть Макара заставит Молотову развязать язык и порассказать вам все, все о нем! Я ждал, что она утопит его, что вы окончательно уверитесь в его виновности и посадите его! Но она… как нарочно… она была не в себе! Она вдруг ни с того ни с сего ополчилась на судью и помчалась к вам обвинять в убийствах его, а не Казанского! И я решил, что все пропало, что я проиграл. Но тут вы Казанского арестовали! И на этом все бы закончилось. Но вдруг вмешалась эта пьянь подзаборная! Маргоша! Оравшая на весь город про доказательство его полной невиновности!

– Как дом из песка, – сказал Гущин. – Вы все строили, строили, а он рассыпался в прах. И вы все убивали, Вакулин, убивали. Не проще ли было пойти к Казанскому и прикончить его одного – раз вы так его ненавидите?

– А вы бы сразу пришили мне убийство из мести, потому что весь город знает, что это он, Казанский, меня разорил, отнял у меня фабрику и башню.

– И часы? – спросил Гущин.

Но в это время к дому подрулила машина с оперативниками и патрульными, воя оглушительной сиреной. А за ней – еще одна.

Темный палисадник сразу наполнился сотрудниками полиции. И Гущин прервал свой допрос.

Оперативники окружили Вакулина и повели к патрульному «Форду».

– Ох, да у него вся куртка спереди в крови! – тревожно воскликнул один из них. – Вы ранены?

Гущин выхватил у Кати фонарь, осветил Вакулина с ног до головы.

– Это не его кровь.

Он направил свет на капитана Первоцветова, привалившегося к капоту внедорожника. И в желтом луче они увидели, что его черная толстовка вся раскромсана, а под ней…

– Парень, ты что это? – Гущин как на крыльях подлетел к нему. – Ты чего? Ох, крови-то сколько… Да ты что молчишь?

– Нормально все. Это порезы.

– Ну-ка пойдем со мной! Сейчас же в больницу, держись за меня, за шею!

– Да нормально все, полковник. – Первоцветов отпихнул его от себя. – Ну, порезал меня ножом там, в доме… Наука мне – в следующий раз не открываться. Я потом съезжу в травмпункт. Сначала надо все здесь и в ОВД закончить.

– Какой потом? Какой ОВД? Ты чего… ты опять за свое? Назло нам… ей… хочешь кровью тут у нас на глазах истечь? Анфиса Марковна, да скажите ему хоть вы…

Анфиса стояла в тени, у машин.

В телевизионных мелодрамах, в любовных романах обычно в этот момент рушатся все преграды. Горячая кровь топит лед. Прощают смертные обиды. Героиня бросается к раненому смельчаку и снова, снова, снова спасает его силой вечной любви. И так до бесконечности, до оскомины…

Ничего не произошло.

Анфиса не тронулась с места. Не подошла к капитану Первоцветову. Не произнесла ни слова.

Катя подумала, что ее лучшая подруга изменилась там, на Башне с часами, так, что уже никогда не будет прежней Анфисой.

Неизвестно, что подумал обо всем этом капитан Первоцветов.

Он снова оттолкнул от себя Гущина.

– Не надо меня представлять тем, кем я в ее глазах не являюсь! Я сам о себе позабочусь! И помощи мне никакой от вас не надо!

– Пулей в больницу! – заорал на него полковник Гущин. – Или черт… Снова у меня дождешься – под замок посажу! Под арест! Псих строптивый! Навязался же на нашу голову!

Он сграбастал капитана Первоцветова чуть ли не в охапку, затолкал на переднее сиденье своего внедорожника, плюхнулся за руль и газанул так, что машина сшибла остатки хлипкого забора.

Катя и Анфиса остались в темном палисаднике улицы Труда.

Во дворе сновали оперативники, один копался в приборном электрическом щитке у сарая – Вакулин там что-то отключил пред тем, как забраться в дом.

И вот свет на крыльце вспыхнул. Они увидели Марго Добролюбову. Анфиса медленно направилась к ней.

Катя смотрела на пепельное утреннее небо.

Странно, но сейчас, в этом хаосе, ей хотелось лишь одного: чтобы день наконец-то выдался солнечным.