Рассказы - Роберт Альберт Блох

Но в прошлом никаких случаев я не помнил, и оставался абсолютно спокоен.

Кроме того, Кей не возражала. Она предполагала, думаю, что подвергается психоаналитической процедуре.

Наконец, когда все закончилось, она вскочила.

— Хорошо, я ответила на кучу вопросов, — сказала она. — Теперь моя очередь задать несколько. Первый: когда я узнаю секрет?

Она на меня смотрела, но ответил ей доктор Локсхайм:

— Прямо сейчас, милочка, — сказал он. Зайдя сзади, он ловко вонзил ей иголку в основание черепа.

Я подхватил ее падавшую, и мы отнесли тело в операционную.

Почти четыре недели заняла операция. Бедняга Локсхайм, боюсь, позабыл про отдых. Что до меня, то я занимался своим: успокаивал волнение в студии, пустив хорошо продуманный слух об отъезде актрисы инкогнито на отдых в Канаду, и проводил поиски. Я убил много времени, но, наконец, набрел на коечто подходящее.

Потом мне оставалось лишь ждать двадцать девятого дня, когда я мог ее видеть. Локсхайм пичкал ее наркотиками, успокоительными все эти дни, но уверял, что последние сутки она уже обходилась.

— В норме, — заверил меня.

— В норме?

— Ну, как говорится. — Он усмехнулся. — Я хочу сказать, она в состоянии принять правду. — Он помолчал. Вы считаете, лучше вам, не мне, ей все сообщить?

Я покачал головой.

— Это моя обязанность.

— Осторожней, чтоб с ней не случилось шока. Пока держалась она замечательно, но никогда ведь не знаешь… Помните, что было с Джимом, когда он узнал?

— Помню. Но сейчас он в порядке. Они свыкаются, когда уясняют смысл.

— Она еще так молода.

— Я ее предупреждал. — Я вздохнул, — Бог свидетель, я ее предупреждал.

Ну, я иду ей сказать.

— Удачи, — пожелал доктор Локсхайм.

Я оставил его и вошел к ней в комнату.

Она лежала. Голова — на подушке, но никаких простыней, тело скрывала длинная рубаха. Глаза, конечно, открыты, и они мне показались прежними. Все мне казалось прежним. Голос тоже не изменился.

— Эд! — проговорила она. — Он сказал, что ты придешь, но я не верила.

— Почему бы мне не прийти? — Я улыбнулся ей, — Ты опять в порядке. Он ведь то же тебе говорил.

— Да. Но ему я и в этом не верила.

— Мне-то поверь. Ты в порядке, Кей. Давай-ка, садись! Можешь встать, если хочешь. Можешь одеться и отправляться домой, в любое время, когда пожелаешь.

Она медленно села.

— Да, — прошептала. — Сесть могу. Но, Эд, странно как-то. Я ничего не чувствую. И поэтому я не уверена, Эд. Похоже, что я… без чувств. Я вся… онемела.

— Пройдет, — подбодрил я ее. — На улице, на воздухе.

Она встала, и я схватил ее за руку.

— Осторожней! — предупредил. — Ты долго на ногах не стояла, они будут, как деревянные. Все равно, что учиться ходить заново.

Она сделала несколько судорожных шагов — какая-то координация у нее присутствовала. Я помог ей сесть в кресло. Взгляд поплыл, потом опять обрел сосредоточенность.

— Ну вот, — сказал я. — Ты, вообще, видишь?

— Вижу, о'кей, Эд. Но я по-прежнему ничего не чувствую. Как нога, бывает, затекла, так я вся…

— Не тревожься.

— Да, но еще… С тех пор, как я пробудилась, я такой остаюсь. День за днем. Я говорила доктору Локсхайму, просила таблеток успокоительных, он не дал.

Заявил, что опасно. И вот я бодрствую день и ночь. Удивительно, я не ощущаю усталости.

Я кивнул. — По правде, что я такое, если вообще что-нибудь? Я совсем не хочу есть, пить. Я даже…

Она запнулась, и я похлопал ее по плечу.

— Я все знаю. Это неважно.

— Неважно? — Она нахмурилась. — Эд, что со мною произошло? Доктор Локсхайм не говорит. Я знаю, он что-то со мною сделал… Когда ж это, как давно? Мне кажется, меня оперировали. Долгая, долгая операция, или их много было? Не помню. — Она помолчала. — Когда последний раз я пробудилась и при сознании так и осталась, я вспомнить пробовала. Но не смогла.

— Это тебя беспокоит?

— Да. И еще другое меня беспокоит, даже сильнее. Я хочу плакать и не могу. — Она взглянула на меня распахнутыми глазами. — Эд, скажи правду. Я свихнулась? Я в какой-то клинике нахожусь?

Я покачал головой.

— Тогда что же произошло? Что со мною произошло?

Я улыбнулся.

— Произошло, что хотела. Отныне для тебя секрет не секрет.

— Секрет!

Она сохранила память, порядок. Наверняка, помнила все до того, как игла вонзилась, куда ей следует. Я больше не волновался. Она оправится, я мог с ней теперь говорить.

— Да, — сказал я. — Секрет Локсхайма, наш общий секрет. Секрет, который ты хотела выведать, чтоб оказаться в Первой десятке и — навсегда. Ты не забыла, конечно же, Кей, что признавалась: на все согласна, только б его узнать.

Что ж, теперь для тебя секрета нет. Поэтому не пугайся.

— Что Локсхайм сделал со мной? — спросила она. Спокойно, владея голосом. — Кстати, кто он?

Я присел рядом с ней.

— Удивительно, что не знаешь, — сказал я. — Ведь ты такой знаток кинематографа. Впрочем, технических специалистов никогда вниманием не баловали, тем более на заре звукового кино.

Тогда именно Локсхайм тут появился. Делал кое-какие объемные мультипликации в одной-двух студиях — тогда Купер и Шедсак выпускали «Кинг Конга»[Имеется в виду первая серия картин о горилле Конге, открывшаяся фильмом «Кинг Конг» (1933)].

Он специализировался на фигурах в натуральную величину, разработанные им самим технологии были немцам не по карману. Оказалось, и нам дороговаты.

Чудные штуковины — не просто папье-маше с механизмом, не просто заводные. В конце концов, он же врач и преотличный. Хирург, анатом, невролог — полный набор. Но в мире зрелищ места ему не нашлось.

Он открыл небольшую клинику в Беверли Хиллз, как только разрешение на практику получил, и к хирургии вернулся. Пластическая хирургия — вот что было самое прибыльное. «Сделал» несколько лиц, а заодно — себе репутацию.

И деньги большие. Попутно он продолжал свои штудии и постепенно усовершенствовал технологию.

— Какую технологию?

— Пускай сам расскажет. Не стану и теперь притворяться, что язык технарей мне по зубам. Что могу оценить — это значение его метода обработки для меня. Для других — с именем: звезд, тебя так занимавших, для тех, кто держаться на высоте способен, кажется, вечно. Для таких, как Сандерсон, и дюжина с ним.

Мы составляем нечто вроде замкнугой корпорации, Кей. Нас немного — тех, кто может позволить себе операцию, стоящую двести тысяч долларов. Тех, кто может оценить преимущество быть наверху двадцать лет — или дольше — молодыми и свежими, пока двойники играют