Посольство - Лесли Уоллер

Джейн кивнула.

– Да, да, конечно.

Внезапно Лаверн почти беззвучно зарыдала. Никто в баре, кроме Джейн, этого не заметил.

* * *

Гостиную с большими окнами сделали центром управления воскресным приемом. Именно здесь Бел Крастейкер и Пандора отвечали на звонки по специальным линиям RSVP, хотя теперь телефоны звонили редко. Именно здесь обсуждали последние подробности обслуживания приема с человеком из «Ходгкинс и дочь». А теперь на закате здесь сидела Пандора, вглядываясь через огромные окна в лужайки и сад, которые в воскресенье к этому времени будут наполнены факелами, музыкой и людьми.

Она слабо представляла, как работает канцелярия, хотя и знала, что к шести часам вечера в пятницу уже не услышит гула часов. Она вынесла все это, а теперь словно неслась, как в бобслее на бобе, вниз под гору, не ощущая своего веса – из сегодняшнего дня к Четвертому июля. Это напомнило ей…

Сначала ей сказали, что частные фейерверки недопустимы. Но, конечно, если бы она спросила у начальников и специалистов, особенно в канцелярии, ее бы заверили, что нельзя и ужинать в саду. Такова была, по мнению Пандоры, природа мелких людишек – все время нет, нет и нет.

Что же до фейерверков, то ей, в конце концов, удалось найти человека в посольстве, в протокольной секции, который оформил разрешение. Теперь оставалось только выбрать компанию, которая все организует. Таких было три, все за пределами Лондона, и ни одна не отвечала на ее звонки.

– Неподходящее время года, – объяснила ей по телефону одна услужливая девушка. – Мы теперь до осени почти не будем работать. А там День Гая Фокса.

Эта фраза ничего не объясняла Пандоре. Поэтому она продолжала действовать. Взяв список адресов, она выбрала номер и повернулась к телефону, который вдруг зазвонил.

Пандора взглянула на часы. 5.55 вечера, пятница. Если это еще один отказ прийти на прием, она просто расплачется.

– Будьте любезны, можно поговорить с миссис Фулмер? – сказал мужчина с американским акцентом. Если это кто-то из канцелярии, она абсолютно наверняка расплачется.

– Это я. Чем могу помочь?

– Миссис Фулмер, это Пенденис Энспечер из политической секции.

– Дэннис, я сейчас очень занята.

– О, это недолго, миссис Фулмер. Это по поводу видеопленок.

Пандора положила трубку, отвернулась и сжала свои крохотные кулачки изо всей силы, так что они даже задрожали. Она слышала, что он продолжал говорить. Немного погодя она снова приложила трубку к уху.

Пандора представила себе Пендениса Энспечера, бывшего ученого, судя по его противному голосу. Евнух из «Лиги плюща». Садист. Бабуин. Чудовище!

– Да, мистер Дэннис.

– Пенденис Энспечер, миссис Фулмер. Я хотел сказать, мы только что получили разъяснение из госдепа. Боюсь, вы не знаете о том, какие противоречивые толки вызвали эти пленки в конгрессе, миссис Фулмер. Я хочу сказать, что сейчас палата представителей рассматривает вопрос о проведении расследования по поводу их происхождения, стоимости и так далее. Поэтому госдеп полагает, что мы не можем влезать сами или втягивать дипслужбу в подобный скандал.

Возле телефона в Уинфилде наступила мертвая тишина. Потом Пандора спросила:

– Мистер Дэннис, должна ли я понимать это как указание не показывать на приеме видеозаписи президента?

– Я недостаточно, ясно выразился, миссис Фулмер. Позвольте вам об…

– Вы все изложили даже слишком ясно, мистер Дэннис.

– Пенденис Энспечер.

– Я спрашиваю, это прямое указание госдепа?

– Ну, теоретически, миссис Фулмер, теоре… – У него в глотке что-то щелкнуло. – Теоретически полномочный посол имеет право делать все, что он хочет, в пределах протокола. Но это относится к послам с большим опытом работы или к карьерным послам. Однако послы, которые недавно на дипломатической работе, должны максимально придерживаться указаний, миссис Фулмер, а они…

– Благодарю вас, мистер Дэннис.

Она швырнула трубку, повернувшись так резко, что ее юбка разлетелась веером, и бросилась к окну. День угасал, а с ним угасала и она.

Телефон снова зазвонил. Она не взяла трубку.

* * *

Хотя госпиталь Амершэм был современным, больница в Стоун-Мэндвиле казалась значительно больше. Госпиталь походил на маленький городок с отдельными зданиями, отделенными одно от другого зелеными лужайками и стоянками. Недалеко от урологического отделения было отделение несчастных случаев: здание в форме буквы Н с еще одной ножкой. Здесь помогали тяжело пострадавшим со всего Бэкингемшира, используя старое оборудование, известное всем любителям медицинских фильмов: длинные стеклянные сосуды, резиновые трубки, которые, пища́, что-то перекачивали, осциллографы, фиксирующие удары сердца и издающие потрескивание при появлении на экране прямой линии смерти.

Баззард здесь уже бывал, но, к счастью, не как пациент. Он привозил сюда своих братьев, сломавших руку или ногу, катаясь на лыжах, фермеров, засунувших руку под работающий культиватор – обычные несчастья сельской местности. Но никто из них не был таким безжизненным, как бедняга, найденный им на Черри-лайн.

– Он мертв?

Врач из интенсивной терапии изобразил гримасу ребенка, отказывающегося от груди.

– С этими гипослучаями всегда трудно сказать наверняка.

– Гипо?

– Ну да. Недостаток всего: сахара в крови, белых телец, красных телец, да и самой крови нет, – посетовал доктор. – Его раны очень серьезны, их много, но ни одна из них не задевает жизненно важных органов. Так что паренек просто потерял слишком много крови. Мы сделаем все, что в наших силах. – Он показал на трубки, присоединенные к пластиковым пакетам с кровью и плазмой. – Но может оказаться, что уже слишком поздно.

– Так значит, есть признаки жизни?

Кивком головы врач показал на осциллограф, укрепленный над кроватью.

– Видите эти кривые на экране, а?

Баззард следил, как прибор вычерчивает низенькую кривую из пиков, а не устойчивую – из спадов и подъемов, похожих на Гималайский хребет. С ним всегда случалось такое в больницах. Все в районе знали его как адвоката, но почему-то считали, что он утаивал свое медицинское прошлое.

– Но значит ли это, что он выздоровеет?

– Слишком рано говорить об этом.

Из динамика раздался сигнал вызова. Врач сказал:

– Это меня. Вернусь через минуту.

Его по ошибке приняли то ли за доктора, то ли за родственника. Они даже не спросили фамилии бедняги. В его изорванных брюках не было ничего, удостоверяющего личность.

– Vater[67]– едва слышно выдохнул человек, опутанный проводами и трубками.