Приз - Полина Дашкова

— Как вы думаете, о чем я жалею? — спросил Кумарин,отдышавшись.

— Наверное, о многом, — улыбнулся Григорьев, — о юности, опервой любви, о том, чего вернуть нельзя. Может, о каких-то своих глупых словахи поступках.

Кумарин остановился, вытер лоб влажным полотенцем.

— Да, конечно. О глупых словах и поступках. О том, чеговернуть нельзя. И о тех, с кем больше не поговоришь. Ох, как я бы сейчасинтересно поговорил с генералом Колпаковым! Обидно, что Жора никогда не узнает,как его драгоценный племянник распорядился половиной миллиона. Больно оттого,что мы с вами никогда не сумеем полюбоваться брезгливой мордой, которую скорчилбы генерал, узнав, что сделал с суммой пятьсот тысяч его племянник, и непослушаем отборный, искренний генеральский мат.

***

Арсеньев показал Василисе фотографию Гриши Королева и назвалего имя. Реакция была настолько бурной, что Маша подумала: вот, сейчасзаговорит! Но нет. Василиса только заплакала. Двух других пропавших подростковона тоже узнала. Подтвердила, что они вчетвером отправились на ночь в бывшийпионерлагерь «Маяк», на берегу реки Кубрь. — У нее на руке какой-то странныйперстень, — сказала Маша, — когда я обрабатывала ожоги, она пыталась что-то мнеобъяснить. Мне показалось, это старинная штука. Белый металл, гравировка напечатке почти стерлась, я сумела разглядеть что-то вроде профиля в шлеме. Лупыу Сергея Павловича нет. А снять перстень с пальца пока невозможно. Палец —сплошной пузырь. Саня, посмотрите, вы должны хоть немного разбираться вантиквариате.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказал Дмитриев, — но мнетоже кажется, это не ее перстень. Он мужской, грубый какой-то. Впрочем, мыдолго не общались, не знаю, может, ей подарил кто-нибудь?

Василиса категорически замотала головой.

— Нет? Никто не дарил? — спросила Маша. — Опятьотрицательный ответ.

— Откуда же он взялся? Ну ладно, когда заговоришь,расскажешь.

«Папа спрашивал, не носит ли Приз на мизинце перстень, —вспомнила Маша, — тридцатые годы двадцатого века. Белый металл. Печатка. ГенрихПтицелов. Но папа занят там совсем другими проблемами. Приз все время теребилмизинец, я еще подумала: наверное, привык носить кольцо на этом пальце. Почемувдруг папа спросил? Да что за бред, в самом деле!»

— При чем здесь перстень? — донесся до нее голос Арсеньева.

Он почти не слушал Машу. Он курил на кухне, пил крепкий чайи думал о том, стоит ли вызывать оперативную группу или все-таки сначаласъездить одному? А вдруг там ничего нет, в этом лагере?

— Может, и ни при чем, — сказала Маша, — пока Василиса незаговорит, мы все равно не узнаем.

— А скоро она заговорит, как вам кажется?

— Афония — загадочная штука. До сих пор о ней точно ничегоне известно. Длится иногда несколько часов, иногда неделю, десять дней. Номожет кончиться завтра. Если бы причина была только в ларингите, но тут ещенервный шок.

— Завтра утром я вызову врача, — сказал Дмитриев.

— Да, обязательно. И старайтесь разговаривать с ней какможно больше. Рассказывайте что-нибудь, читайте вслух. Не оставляйте ее наединес этим.

Когда Маша с Арсеньевым уходили, Василиса спала.

— Саня, а зачем вы ездили в «Останкино»? — спросила Маша.

— Ловил после эфира одну знаменитость.

— Кого, если не секрет?

— Владимира Приза.

— Да что вы говорите! Надо же, как интересно. Вы допрашивалиВову Приза? Ну и как? Ой, погодите, Саня, вы что, работаете по убийствуписателя Драконова?

Она как-то слишком быстро угадала. Вполне возможно, чтонынешний ее приезд косвенно связан и с этим,

«Только не теряй голову, — напомнил себе Арсеньев, — незабывай, кто она. Голову не теряй, ладно?»

Они стояли в пустом ночном дворе и смотрели друг на друга.

— Вы там розу оставили, — сказал Саня.

— Ой, простите. Ну не возвращаться же. Надеюсь, СергейПавлович догадается поставить ее в воду. Вы сейчас домой?

— Нет. Дело в том, что один из этих подростков, ГришаКоролев, мой сосед. Я обещал его младшему брату съездить в бывший пионерлагерь.

— Вот почему у вас с собой фотографии. Я только не поняла,этих детей ищут или нет?

— Формально — да. Практически — пока нет. Вот я съезжу туда,попробую поискать.

— Что, прямо сейчас?

— Я обещал.

— Будете вызывать группу?

— Нет. Я просто посмотрю, что там творится, если потребуется— вызову.

— То есть вы едете один? Я с вами. Можно? Саня, ну что вытак на меня смотрите? — она тихо засмеялась. — У меня все равно бессонница,обычное дело, никак не привыкну к разнице во времени. А вы очень усталый. Ехатьдолго. Чего доброго, заснете за рулем. Раз уж я ввязалась в это дело, мне тожехочется выяснить, что там произошло. И вообще, я, знаете, соскучилась.

— По мне?

— По нашим с вами ночным путешествиям. Помните?

— Еще бы.

— Ну вот, я ведь вам тогда, два года назад, пригодилась? Исейчас не помешаю.

— Маша, вы серьезно хотите ехать со мной? Зачем вам это? Тамеще все тлеет. Там был жуткий пожар, и всякое может случиться. А вы накаблуках, в длинной юбке.

— Это не каблуки, а танкетки. Мы на вашей машине поедем илина моей? Лучше на вашей, моя все-таки казенная, из гаража посольства, к тому женомера дипломатические.

Шофер маленькой черной «Тойоты» спал очень крепко ипроснулся, только когда заработал двигатель машины Арсеньева. Он увидел, какотчаливает незнакомый темно-синий «Опель». Поскольку его интересовалчерно-серый «Форд», который остался на месте, он решил, что можно спать дальше.

* * *

Как только за Лезвием закрылась дверь, Приз схватил телефон инабрал номер корреспондентки глянцевого журнала. Номер она сама внесла взаписную книжку его мобильного и пометила инициалами «М.Н.». Правда, он забыл,как ее зовут, но это неважно. Она мгновенно ответила, узнала его и ничуть неудивилась такому позднему звонку.

— Надо внести несколько уточнений в текст, — сказал он.

— Я еще не сделала распечатку, — в голосе ее прозвучалолегкое смущение.

— Неважно. Принесите кассеты. Мы прослушаем, и я кое-чтодобавлю. Другого времени у меня не будет.