Солнечные часы - Софи Ханна

Четверг, 4 мая

Жизнь станет лучше. Мне станет лучше. Однажды я смогу нормально дышать, оказавшись здесь. Однажды мне достанет смелости приехать сюда без Ивон. Однажды я произнесу «комната номер одиннадцать» о другой гостинице, быть может, о роскошном отеле на красивейшем острове, даже не вспомнив эту квадратную комнату с треснутыми стеклами и обшарпанным полом. Не вспомнив две сдвинутые кровати с оранжевыми матами вместо матрацев. Не вспомнив само здание «Трэвелтел», смахивающее на убогое студенческое общежитие или дешевую столовку.

Сидя на диване, Ивон щиплет катышки на подушках, а я смотрю в окно на стоянку, общую для «Трэвелтел» и Ист-Сервис.

– Не злись, Ивон.

– И не думала.

– По-твоему, мне станет хуже от того, что мы сюда приехали, но ты не права. Я должна избавиться от этой комнаты. Иначе она будет вечно преследовать меня.

– Со временем пройдет. – Ивон безропотно повторяет реплики, которые уже выучила наизусть. – Боюсь, это наше еженедельное паломничество только подпитывает твои воспоминания.

– Я должна сюда приезжать, Ивон. Пока не надоест, пока не превратится в рутину. Знаешь, если человек упал с лошади и испугался, то нужно сразу же снова сесть в седло, иначе больше к лошади не подойдешь.

Ивон прячет лицо в ладонях.

– Ничего общего. Ничего. Как тебе объяснить?

– Чаю выпьем? – Я беру чайник, прижимаю пальцем отстающую этикетку и иду в ванную за водой. Оказавшись на безопасном расстоянии от Ивон, добавляю: – Останусь здесь на ночь, пожалуй. Тебе необязательно.

– Забудь. – Она возникает в проеме двери. – Не позволю. И учти – я не верю ни единому твоему слову.

– В смысле?

– Ты знаешь, что такое твой Роберт и что он творил, но все равно по нему сохнешь. Потому и ездишь сюда. Где ты была днем, когда я звонила? Домашний телефон не отвечал, мобильник выключен.

Я смотрю в окно. На стоянку въезжает синий грузовик с черными буквами по борту.

– Сколько можно говорить – работала в мастерской, телефона не слышала.

– Не верю. Думаю, ты сидела у кровати Роберта. Не в первый раз, между прочим. Последнее время я часто не могу тебя найти…

– Отделение реанимации – не проходной двор, Ивон. Туда не заходят когда вздумается.

И пойми, я ненавижу Роберта. Так ненавижу, как можно ненавидеть только человека, которого любил.

– Когда-то я ненавидела Бена – и погляди на нас теперь, – парирует Ивон с презрением к нам обеим.

– Ты сама решила дать ему еще один шанс.

– И ты решишь остаться с Робертом, если… когда он очнется. Несмотря ни на что. Простишь его, вы поженитесь, и ты будешь каждую неделю навещать его в тюрьме…

– Ивон! Неужели это ты говоришь? Ушам не верю.

– Прошу тебя, Наоми, не надо так делать.

Из кармана куртки, которую я бросила на кровать, доносится звонок. Вынимая сотовый, я думаю о любви и человеке, который так близко и так далеко. Теперь я понимаю тебя лучше, чем когда-либо, Роберт, – благодаря общению с твоим братом в кухне Чарли Зэйлер. Тебе нравилось причинять женщинам боль, ты заставлял их боготворить себя, чтобы потом их мука стала невыносимой. До этого я сама додумалась, но все не так просто, верно? Ты псих, Роберт, и твой психоз схож с… как его? Ну да, с палиндромом[24]. Он работает в обе стороны. Любовь и боль смешались и в твоем мозгу. Ты убежден, что только обиженная, оскорбленная тобой женщина может по-настоящему тебя полюбить. «Наследство дорогой матушки», – сказал Грэхем. Если ты всем сердцем любил мать до того, как она отвернулась от тебя, то после ты полюбил ее еще сильнее. Когда отец вас бросил, мать отыгралась на тебе, и твоя боль заставила тебя признать глубину твоей любви к ней.

– Наоми?

Одно мгновение мне кажется, что это твой голос, но только потому, что сейчас я в нашей с тобой комнате.

– Это Саймон Уотерхаус. Подумал, что вы хотели бы знать… Роберт Хейворт умер сегодня днем.

– Хорошо, – отзываюсь я без запинки, и не только ради успокоения Ивон. – От чего?

– Пока неясно. Будет вскрытие, но… вроде как просто перестал дышать. После тяжелой травмы мозга такое иногда бывает. Органы дыхания не получают необходимые сигналы из мозга. Мне жаль.

– А мне нет. Жаль только, если персонал больницы считает его смерть мирной и естественной. Чересчур хорошо для него.

Мне было бы легче думать о тебе как о больном человеке, такой же несчастной жертве, как и твои жертвы, Роберт. Но я себе не позволю. Нет, для меня ты будешь злом. Я должна подвести черту, Роберт.

Ты умер. Я обращаю свои мысли в никуда. Память твоя, оправдания – все исчезло. Нет, я не ликую, но мне стало легче, как если бы я вычеркнула пункт из списка проблем. Осталось вычеркнуть последний – и забыть. Возможно, я даже перестану приезжать сюда. Возможно, комната номер одиннадцать стала генштабом моих боевых действий до победного конца.

Если только Чарли Зэйлер готова завершить битву и начать думать о часах, которые я привезла ей.

Будто читая мои мысли, Саймон Уотерхаус спрашивает:

– А вы… извините за вопрос… вы случайно не говорили с сержантом Зэйлер? Я понимаю, вам это ни к чему, но… – Он умолкает.

Очень хочется узнать, видел ли он мои солнечные часы. Вдруг сестра Чарли отвезла их инспектору? Я была бы рада, проезжая как-нибудь мимо участка, увидеть их на стене. Обмолвиться о часах? Лучше не надо.

– Пыталась. Но Чарли, похоже, ни с кем сейчас не хочет говорить, кроме своей сестры.