Тайна в его глазах - Эдуардо Сачери

И замолчал. Наверное, ждал оваций или вспышек фотокамер журналистов.

— Кто дал тебе эти данные? — спросил я и рискнул предположить ответ: — Сикора?

— Именно так. — Тон Романо впервые тронулся налетом сомнения. — А что?

Мне его обматерить или обойтись так, без этого? Я выбрал более мирный вариант. Помощник офицера Сикора, из Отдела Убийств, был специалистом мастерски накручивать узлы в работе. Он ненавидел работать с людьми, поднимать свою задницу, выходить на улицу и собирать свидетельства, он ненавидел свою работу — работу следователя. Наверно, единственное, в чем он походил на Баеса, так это в том, что белки глаз у него тоже белые. Сикора составлял свои гипотезы, еще не выходя из дома, навешивая обвинение в убийстве на первого попавшегося на глаза дурачка. Но больше всего меня злил не Сикора, а придурок Романо, который все у него списал. То, что Сикора был тупоголовым бездельником, — это знали даже монашки-отшельницы. И как не учел это тот, кто, казалось бы, не понаслышке должен знать, что такое судебное дознание?

В любом случае, мне не хотелось кипятиться. В конце концов, Романо — мой коллега, и у меня было достаточно опыта в Суде, чтобы иметь в виду, что раны, нанесенные словесно, не так легко рубцуются.

Я поменял направление своих вопросов:

— Кроме того… Разве это дело не ведет Баес?

Моя деликатность не была вознаграждена. Романо ответил мне с холодной иронией:

— Тебе не кажется, что Баес — не Спенсер Трейси. И не может все успевать.

С меня хватит. Остатки моего терпения просочились, как песок сквозь пальцы.

— Нет, мне так не кажется. Особенно если альтернативой является такой безмозглый бездельник, как Сикора.

Романо не подобрал брошенную ему перчатку. Вместо этого, испытывая и дальше мое терпение, он начал загибать пальцы на левой руке:

— Их двое. Рабочие. Делают ремонт в передней квартире. Они не местные, их никто не знает. Понимаешь?

Романо остановился, как будто был уверен, что захватил меня своими аргументами. Наконец, встряхнув головой и выдвинув вперед подбородок, как бы подчеркивая тем самым, что сейчас очередь основного аргумента, добавил:

— И кроме того, у этих двух черномазых воровские рожи, не знаю, ты меня понял или нет.

В то время (не знаю, то ли я был слишком молодым, то ли слишком мягким, или из-за того и другого вместе) мне было нелегко определять своих знакомых в разряд сукиных детей. Но Романо, казалось, с каждым разом все больше искушал меня забыть о милосердии. Сколько раз я видел его на задержании какого-нибудь смуглого чернявого парня с несчастным видом. А сколько раз я видел Романо, источающего изящные комплименты адвокатам, более или менее известным в определенных кругах. Поэтому то, что я ему сказал, было от души:

— А, хорошо. Если ты собрался их судить за черномазость, дай мне знать.

Я хотел добавить: «Подожди, я проверю, какую статью мы им можем пришить», но решил, что эта ирония будет для него слишком сложной и не даст должного эффекта. Во всяком случае, я видел, как он делал над собой усилие, чтобы не оскорбить меня, и, когда он начал говорить, в его голосе не осталось ни следа от той слабенькой симпатии, с которой он начал.

— Я пойду в отделение. Сикора сказал мне, что они готовы к допросу.

— Готовы? — От раздражения я был уже готов взорваться. — Так значит, их уже уделали. Пойду я. Не забывай, что это дело мое.

В принципе я терпеть не мог эту юридическую ревность, когда к делам начинают применять личные местоимения, но этот тип вывел меня из себя. Меня в семье учили не материть людей в глаза, поэтому я себя сдержал. Взял пиджак и бросил сухое «до скорого». Позволил себе всего лишь хлопнуть дверью сильнее обычного.