Контроль - Виктор Суворов

– Ловко?

– Ловко. А если… не сработает?

– Дурилка ты огненная. В нем же дублирующий механизм.

– А если…

– Овечка тупорылая. Название какое? РПР-3. Создан гением. Три механизма независимо друг от друга. Ты дуплетом выстрел слышала, а их не два, а три. Иногда в два сливаются, а иногда и в один. Твой прибор опробован 567 раз, и каждый раз все три курка сработали. Не веришь – вправе вызвать инструктора и конструктора. В твоем присутствии сколько хочешь раз опыт повторят.

– А твой прибор тоже испытывали?

– 641 раз. Был один отказ. Два курка сработали, один отказал. А мне они все три и не нужны. Мне одного вполне хватит.

– И прыгала?

– Прыгала. Завтра вместе начнем. Только смотри, главное в нашем деле не хлюздить. Хлюздю на палочке катают.

10

С детства Жар-птица правило усвоила: только хлюздить не надо – хлюздю на палочке катают. В высших кругах девочка выросла. Папа у Насти был командиром о многих ромбах. Так вот соберутся друзья папочкины, надерутся коньячища и на язык непонятный переходят: «Молодец, Андрей Константинович, перед самим Тухачевским не хлюздишь». Откуда у больших начальников термины не армейские, понять Насте Жар-птице не дано. Спросила в школе у учительницы, у Анны Ивановны, что это за слово такое. А Анна Ивановна, интеллигентная такая женщина, брови удивленно вскинула, возмутилась: «Ах, Настенька-отличница, всей школы гордость, а вещей таких простых не знаешь. Придет время – зачалишься в кичман, простите, – в тюрягу, загремишь по зонам котелками, а языка человеческого не понимаешь. Хлюздить – бояться. Это старая феня, но как же познавать ребенку новое, если он старого не знает. И запомни, девочка, хлюздить в этом мире незачем». Затянулась Анна Ивановна беломориной, глянула в даль поднебесную, и добавила: «Лучше не хлюздить, хлюздю на палочке катают».

11

Бросали с четырех.

Внизу море сверкает миллионом зеркал. Коса песчаная за горизонт. Установили курки на немедленное раскрытие.

Холованов сам в кабине. Самолет у него – Р-5. Белый шарф шелка парашютного по ветру шлейфом. Поднял на четыре тысячи. Улыбнулся.

– А ну, девоньки, на плоскости выбирайтесь. И не хлюздить. Чуть что, руками отрывайтесь.

Это и так ясно. Не первый раз инструкцию повторяют. Выбрались на плоскости.

Настя на левую. Катька – на правую.

– Готовы?

– Готовы.

– Подождите малость. Так. Пошли.

Скользнули обе с крыльев. Провалились в небо.

12

Снова бросили с четырех. На автоматическое раскрытие теперь на трех. Летят. Переполнило Настю ветром, как парус корабельный. Страшно Насте. За кольцо хватается. Оно и не кольцо вовсе. Просто называется так – кольцо. На самом деле – рамка металлическая. С тросиком. Руки в стороны положено. А Настя нет-нет да за кольцо потрогает. Тут ни оно? Оно тут. Целую вечность летели. Настя уже и не надеялась, что прибор, созданный творческим гением советских людей… а он как стрельнет. Вырвало хрустящий купол из ранца, разнесло над головой, и хлопнул он, воздухом переполнившись. Осмотрела Настя купол: хорошо наполнен. На стропах ни перехлестов, ни переплетения, ни скручивания. Теперь осмотреться: нет ли вероятности в чужой купол ногами влететь? Нет такой вероятности. Развернулась на стропах вокруг: нет ли опасности столкновения? И такой опасности нет. Катька рядом летит, хохочет:

– Завтра на двух тысячах раскрываться будем.

13

Раскрылись на двух тысячах. Обе рядышком.

Строг Холованов: не торопитесь. Успех закреплять надо. Десять прыжков с раскрытием на двух тысячах. Потом понемногу и ниже раскрываться будем. За компанию и Холованов с ними третьим иногда прыгает.

Вечерами после прыжков на песчаной косе жгут костер. До самого неба. Выбрасывает море чурки, сучья, бревна. Годами на берегах эти бревнышки и чурочки лежат. Сохнут. А потом попадают в костер сборной Союза. Говорят, что йодом чурки пахнут. Говорят – солью. Еще чем то, говорят. Что бы ни говорили, а костер пахнет морем. И Настя у костра.

И вся команда тут. Песни до зари:

Дан приказ: ему – на запад,

Ей – в другую сторону.

А потом:

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости…

Еще пели песни свои, особые, десантные:

Выползать на плоскость

Со-би-рается

С парашютом

Чело-век.

Потом, к утру ближе, шли непристойные. Катька самая первая. Такие песни запевала, что вся сборная хохотом чаек пугала. И танцевали до рассвета.

14

Бросили с четырех с раскрытием на двух. Хлопнул купол, и зависла Настя над морем. А у Катьки не хлопнул. Мимо скользнула Катька и вниз, вниз, вниз. В точечку превращаясь. Чем Настя помочь может? Парашют раскрыт, и никак на нем Катьку не догнать. Катьке только криком и помочь можно. И кричит Настя:

– Рви! Катька! Рви! Кольцо рви!

На земле Катька смеется. И Холованов смеется. И вся сборная смеется. Катька уже тренированная. Ей прибор не на два километра взвели, а на двести метров. Чтоб Настю пугануть.

Настя уж думала, что Катька разбилась.

Смеются все. Одна Настя в себя прийти не может. Сердце не железное.

– Ладно, ладно, Настя, будешь и ты когда-то до самой почти земли летать не раскрываясь, сама новичков пугать будешь. Иди отдыхай. Больше тебя пугать не будем. Завтра прыгаем снова с четырех, но раскрытие на километре. Это не фунт изюму. Иди, морально готовься. Не побоишься на километре раскрыться?

– Не побоюсь.

15

Бросали с четырех.

С раскрытием на километре.

На километре хлопнул у Катьки купол, а Настя вниз летит, превращаясь в точку. Теперь Катьке очередь кричать.

– Настюха, раскройся! Раскройся, дура! Руками рви! Руками!

Ничем не поможешь ей. Зависла Катька на парашюте – быстрее не полетишь. А Настя, не раскрываясь, – к земле, к земле, к земле. И с земли ей орут: «Рви! Настюха! Рви!»

Не реагирует.

На двухстах у нее все три автомата сработали. Хлопнул купол. Тут и земля.

Вызывает Холованов.

– Сама на двести поставила?

– Сама.

– Всех нас напугать?

– Ага.

– Но у тебя нет практики даже на восьмистах метрах раскрываться.

– Теперь есть. Сразу на двухстах.

– Это хорошо. За грубое нарушение дисциплины от прыжков отстраняю. Из сборной отчисляю.

16

Ходит по пустынной косе. Шумят волны. В небе купола. В небе планеры и самолеты.