Гибель веры - Донна Леон

Выходил он из дома холодным, сырым утром, а сейчас сияющий день, тепло… Брунетти расстегнул пиджак и пальто, размотал шарф и засунул в карман, но все равно ему было жарко — аж спина взмокла, ознаменовав открытие сезона. Шерстяной костюм превратился в вериги, и комиссара посетила предательская мысль, что брюки и пиджак стали теснее, чем были в начале зимы, когда он начал их носить. Добравшись до моста Риальто, он рванулся вперед с внезапно нахлынувшей бодростью и побежал по ступенькам. Через дюжину скачков запыхался, пришлось перейти на шаг. Наверху сделал передышку — остановился и посмотрел налево, в сторону излучины, где Большой канал поворачивал в сторону Сан-Марко и Дворца дожей. Солнце ослепительно сверкало на воде, на которой качались первые черноголовые чайки.

Дыхание выровнялось, и он начал спускаться вниз. Умиротворенный ласковым деньком, Брунетти не чувствовал обычного раздражения из-за того, что улицы запружены народом и повсюду топчутся туристы. Проходя между рядами фруктовых и овощных лавок, он обнаружил, что привезли первую спаржу. Удастся ли подбить Паолу, чтобы купила? Взгляд на ценник — и все ясно: надежды нет, по крайней мере до следующей недели, когда спаржа наводнит рынок и цена упадет вдвое. Прогуливаясь, комиссар разглядывал овощи, изучал цены, время от времени кивая и раскланиваясь. Вот в последней лавочке справа знакомые розетки молодых листьев — надо зайти, взглянуть поближе, спросить.

— Это пунтарелле?[10]Вот не ожидал увидеть его на рынке так рано.

— Да, и самый лучший на Риальто! — заверил его лоточник с лицом, горевшим от многолетних винных возлияний. — Шесть тысяч кило, и это еще дешево!

На такие глупости Брунетти отвечать не стал. Когда он был мальчишкой, килограмм puntarelle стоил несколько сот лир и его почти никто не ел, а кто покупал, так в основном уносили домой и скармливали кроликам, которых незаконно держали во двориках или садиках на задах дома.

— Я возьму полкило. — И он достал из кармана несколько бумажек.

Лоточник перегнулся через груды овощей, разложенные перед ним, и подцепил щедрую жменю острых, едких зеленых листьев. Жестом фокусника он извлек из ниоткуда лист оберточной бумаги, шлепнул на весы, обрушил на него листья и быстро свернул все вместе в аккуратный кулек. Положил его на коробку с ровными рядами мелких кабачков и протянул ладонь. Брунетти отдал ему три тысячелировые банкноты, не спросил полиэтиленового пакета и двинулся домой.

Под часами повернул налево и направился к Сан-Апонал и к дому. Бездумно нырнул в первый переулок справа и вошел в закусочную, где заказал прошутто[11], обернутый вокруг тонкой хлебной палочки, и стакан шардоне, чтобы смыть соленый вкус мяса.

Через несколько минут, снова запыхавшись — ступенек больше девяноста, — он открыл дверь своей квартиры. Желанное приветствие — поток знакомых запахов согрел душу и пропел о доме, очаге, о семье и радости.

— Паола, ты здесь? — воззвал он, хотя неистовый аромат чеснока и лука сообщил ему, что она дома.

Крик «да» донесся из кухни и повел его по коридору. Он положил бумажный кулек на стол и прошел через кухню поцеловать жену и глянуть, что жарится на сковородке.

В густом томатном соусе булькали желтые и красные полоски перца, и в воздух поднимался аппетитный запах колбасы.

— Тальятелле? — назвал он свою любимую домашнюю пасту.

Она улыбнулась и нагнулась помешать соус.

— Оно самое. — Повернулась к столу, увидела кулек. — Это что?

— Пунтарелле. Подумал — сделаем салат с анчоусовым соусом.

— Хорошая мысль, — одобрила она. — Где ты его нашел?

— У того типа, который бьет жену.

— Что-что? — в замешательстве переспросила она.

— Последний справа по пути к рыбному рынку, с прожилками на носу.

— Бьет жену?

— Ну, мы его в квестуру три раза таскали. Но жена, как придет в себя, всегда отзывает заявления.

Паола восстанавливает в памяти лица торговцев по правой стороне рынка, понял Брунетти.

— Это та, которая в норковом жакете? — наконец спросила она.

— Да.

— Я и не подозревала.

Он пожал плечами.

— А ты не мог тут вмешаться? — спросила она.

Он голоден, а из-за дискуссии откладывается обед, ответил кратко:

— Нет. Не наше дело.

Брунетти перекинул пальто и пиджак через спинку кухонного стула и пошел к холодильнику налить себе вина. Обходя жену, чтобы взять стакан, шепнул:

— Пахнет вкусно.

— Это правда не ваше дело? — не отставала она. Оседлала своего конька, подсказал ему ее тон и собственный долгий опыт.

— Нет, не наше, пока женщина не подаст жалобу официально, а на это она никогда не пойдет.

— Может, боится его.

Пришлось ей ответить:

— Паола, она в два раза больше него — сотню килограммов весит. Уверен — она могла бы выкинуть его в окно, если б захотела.

— Но?… — Фраза показалась ей неоконченной.

— Но не хочет, как видно. Дерутся, процесс выходит из-под контроля, и она вызывает нас. — Брунетти наполнил стакан и сделал глоток, надеясь, что на этом все.

— А потом? — не унималась Паола.

— А потом приезжаем мы, забираем его и увозим в квестуру. Держим его там, пока она утром не придет за ним. Это происходит примерно каждые полгода, но ни разу на ней не было обнаружено никаких признаков серьезного насилия, и она довольно радостно получает его обратно.

Паола некоторое время обдумывала это, но в конце концов жестом показала, что оставляет обсуждение темы, заметив лишь:

— Странно, правда?

— Чрезвычайно, — согласился Брунетти, зная опять-таки по долгому опыту: конек уже расседлан.

Нагнувшись, чтобы забрать пальто и пиджак и отнести в прихожую, он увидел на столе коричневый конверт и спросил, протягивая за ним руку:

— Это Кьярин табель?

— Ум-гу. — Паола добавила соль в кастрюльку с кипящей водой на задней горелке.

— Ну и как? — спросил он. — Хорошо?

— «Отлично» по всем предметам, кроме одного.

— Физкультура? — предположил он неуверенно.

С первого класса начальной школы Кьяра среди первых, уже шесть лет. Как и для него, для дочери лучшее упражнение — поваляться на диване, вот он и не может вообразить, что она не справляется с каким-то другим предметом.