Темная алхимия - Сара Лаветт

Цель, ясно различимая в окне кабинета, сидела за столом, выпрямив спину, и смотрела в книгу. Она писала, рука выводила бесконечные каракули на бумаге. Это могло продолжаться часами. Так часто бывало. Затем в час ночи она вдруг останавливалась — пора спать.

Хупай приготовился к долгой ночи.

Но сегодня она писала минут тридцать, затем швырнула книгу через комнату, быстро встала, исчезла в ванной и вскоре вышла оттуда обнаженная.

Хупай присвистнул. Понизив голос, сказал своему напарнику в рацию:

— Большой Батя — Маленькому Бате: она опять за свое.

Донесся слабый скрипучий голос спецагента Уивера:

— Что, снова?

— Посмотри сам.

Хупай настроил бинокль, и обнаженная грудь Цели — доктора Кристин Палмер — оказалась у него прямо перед глазами. Он наблюдал, как она вышагивает по комнате — руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, взгляд устремлен прямо перед собой, она ходила и ходила взад-вперед.

Потом остановилась и повернулась лицом к окну.

Хупай невольно отпрянул, хотя с такого расстояния, к тому же в полной темноте, заметить его было невозможно.

Цель снова развернулась, изящно, словно танцовщица, и наклонилась поднять что-то с пола.

— Уфф, — где-то далеко выдохнул Уивер.

Но Хупаю повезло больше, при лунном свете открывался прекрасный вид — полная молочно-белая задница.

У него мелькнула мысль: «Нас засекли», — но тут же улетучилась.

Палмер снова принялась шагать.

Так могло продолжаться до рассвета.

— Хватит, Свитхарт, — резко сказала Сильвия. — Мы теперь всю ночь будем это обсуждать? Что я, по-твоему, черт возьми, должна была сделать? Палмер застала меня в своей лаборатории третьего уровня.

— И ты дала ей свою визитку? Пара телефонных звонков, пять минут ее драгоценного времени, и она выяснит, что ты ей солгала.

— Ты боишься, что она выйдет на тебя через меня и разоблачит?

Он мрачно посмотрел на нее, и Сильвия подумала, уж не попала ли она в точку.

— Уж если парни Декстера не смогли ее остановить, если федералы не смогли за ней уследить…

— Так или иначе, ты теперь приманка.

Они начали спорить, съезжая с холма, продолжали пререкаться на протяжении последующих десяти миль, окончательно измучили друг друга на окраине Санта-Фе, после чего молча дулись.

Но спор возобновился, когда они остановились на парковке отеля «Эльдорадо», в тени, подальше от фонарей и луны.

— Обвиняй федералов, я тут ни при чем, — сказала Сильвия.

— Я обвиняю себя. Теперь я уже сомневаюсь.

— В чем это?

— Стоило ли приглашать тебя.

Глаза Сильвии расширились, в голове мелькнула мысль: вот прекрасная возможность уйти. За последние семь часов ее уверенность поколебалась, это дело одновременно привлекало ее и отталкивало. Это раздвоение касалось не только Палмер. Более пятнадцати лет назад, с самого первого занятия по психопатологии, она поняла все плюсы и минусы карьеры судебного психолога. Годы копания в психических расстройствах не прошли бесследно, ее двойственное отношение усилилось. А дело Райкера усугубило ситуацию. Ночные кошмары, жестокость убийц, сам Райкер, довели ее до того, что она уже начала думать, не бросить ли эту работу раз и навсегда. Выгореть дотла. Но до этого не дошло. Она всегда рассчитывала силы, чтобы не переступить черту, из-за которой нет возврата, и пройти весь путь до конца.

— Ты почти умолял меня работать с тобой, сказал, что тебе нужна моя помощь. И я поверила. — Она с упреком покачала головой. — А теперь, всего несколько часов спустя, ты чуть ли не бьешься в истерике, потому что Кристин Палмер до чертиков напугала меня в этой лаборатории, но я уже большая, так что…

Она прикусила губу, заметив выходящую из темного «кадиллака» женщину в испанском костюме. Отрывистое щелканье кастаньет подчеркнуло ее следующие слова, сказанные очень тихо:

— Не проси меня уйти.

Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала его дыхание на своем лице. При свете фонаря ей показалось, что в его глазах мелькнул страх, но неизвестно, боялся он за нее или чего-то другого. Помолчав несколько секунд, он прошептал:

— Хорошо.

Она продолжила, словно ничего не произошло:

— Я прекрасно понимаю, что Палмер опасный противник, профессионал, и мне не хочется сталкиваться с ней, но вот я стою здесь и пытаюсь поверить, что она серийный убийца. Где логика? С таким происхождением, талантом, карьерой — зачем ей убивать?

— Как раз это тебя ослепляет — карьера, талант, происхождение, — но это не имеет отношения…

Они замолчали, выжидая, пока танцовщица — каблуки звонко стучат по асфальту — пройдет мимо них. Свет фонаря выхватил из темноты пышное алое платье в оборках, красные губы, черные глаза и волнистые черные волосы.

— …потому что это дает ей власть. И удовольствие.

— Ты правда уверен, что причина в этом?

— Абсолютно.

Свитхарт следил за танцовщицей, пока она не скрылась в дверях отеля, потом посмотрел на Сильвию:

— И ты еще сомневаешься?

— Но ты только начал перечислять наиболее очевидные аспекты виктимологии и… — Сильвия умолкла, сбитая с толку, словно пропустила момент, когда они сменили тему. Она нахмурилась:

— Ты сам сказал, что собрать данные и заполнить бланки — дело пяти минут.

— Никакие данные не изменят примитивную мотивацию. Палмер — психопатка. Блистательная, роскошная, престижная упаковка, но в сердцевине находится психопатия. Не обманывайся.

— Ты уже знаешь наверняка? Тогда поделись своим секретом. Пожалуйста.

— Не глупи. — Он сжал губы и напрягся, отгораживаясь от нее. — Я жду, когда ты начнешь думать.

— Возможно, ты прав, — медленно произнесла Сильвия. — Ты уже все разгадал, может, я тебе и не нужна.

Но заметив, что он расслабился, она поняла, что не хочет, чтобы он оттолкнул ее, отстранил от расследования. Она хотела остаться в деле, в основном потому, что в глубине души понимала, что Свитхарт не знает, насколько сильно в ней нуждается.

Поэтому она словами вынудила его защищаться:

— Ты говоришь, как отвергнутый любовник.

— А ты как разочарованная фанатка. — Он заглотил приманку почти с жадностью. — Двинутая школьница.

Их глаза встретились. Она понимала, что Свитхартом движет одержимость, переходящая все пределы. Если кто и был ему ровней, то лишь она. Но опять же, ею двигали не честолюбие и амбиции, а щемящее чувство, что ее друг и коллега уже на грани.

«Но на грани чего?» — подумала она, и эта мысль сама по себе показалась ей мелодраматичной.