Убийство на улице Дюма - Мэри Лу Лонгворт

Кусочек солнца, который он видел над вершиной Венту из окна отеля, теперь исчез. Верлак въехал в Экс и остановился напротив дома, который назвал ему Полик, увидев, что надпись на доме соответствует названию улицы – Жюля Дюма. Свой древний темно-зеленый «Порше» он втиснул между двумя полицейскими машинами. Трое молодых людей – видимо, студенты – подошли к его машине и осмотрели ее.

– Красавица, – донесся голос одного из них.

Верлак вышел, кивнул студентам. Они застенчиво улыбнулись в ответ и вернулись к прежнему занятию – смотреть, как входят и выходят в здание полицейские. Им эта процедура несколько наскучила, но почему-то они не могли от нее оторваться.

Из здания, построенного в стиле ар-деко, вышел Бруно Полик и направился к своему начальнику. Они поздоровались – и комиссар досадливо застонал.

– Что случилось, Бруно? – спросил Верлак.

Полик закатил глаза, и Верлак обернулся. Перед ними был мужчина в инвалидной коляске, говорил с двумя студентками, загипнотизированными полицейской суетой.

– Вон отсюда! – прокричал этому человеку Верлак, подходя быстрым шагом. Девушки в ужасе уставились на судью.

– Эй, минутку! – сказала та, что была пониже, с пирсингом брови и кольцом в носу. – У этого человека – физические ограничения!

– Этот человек отмотал срок. А вам бы, девушки, почему бы не пойти в кафе?

Та, что повыше, в очках и плохо сидящей одежде, схватила подругу за руку и увела прочь.

– Ты что тут делаешь, Лемуан? – спросил Полик, возвышаясь над креслом. – У тебя же судебный ордер: не подходить близко к школам и молодым девушкам!

– А это не школа, это университет! И девушки вполне способны отдавать отчет своим поступкам, – презрительно бросил Лемуан.

Верлак подошел ближе.

– Ты меня помнишь, Лемуан?

Тот явно помнил судью, устроившего ему максимальный срок за два случая неподобающего поведения: оскорбление словом и действием двух девочек-подростков прямо рядом со зданием школы.

Полик оперся на подлокотники кресла и качнул пару раз, потом отпустил. Лемуан стал торопливо разворачиваться.

– Все, уезжаю, уезжаю!

– Я почему-то думал, что он из Экса исчез, – вздохнул Верлак.

Полик стоял на тротуаре, чтобы Лемуан его видел, и обратил внимание, что судья провожает его взглядом, пока он не скрылся за углом. Верлак вспомнил слова Филиппа Ларкина, что любой человек, богатый или бедный, красавец или урод, – обречен на разочарование. Поэт цинично разделил людей на две группы: тех, кто не любит, и тех, кого не любят. Лемуан, решил Верлак, попадает в обе. Родители самого Верлака были нелюбящими, а брат? А брат – нелюбимым.

– Ручаюсь, он поехал в парк Журдан, – сказал Полик.

– Надеюсь, что нет. – Верлак подумал, что в такой серый день в парке будет мало народа. Девушек. – Вы обратно в здание?

– Нет. Секретарша Мута ждет вас на четвертом этаже. – Полик слегка улыбнулся, что Верлаку показалось странным, но он ни о чем не спросил.

– Хорошо, тогда увидимся здесь же завтра утром.

Он вошел в здание и тут же вспомнил свои студенческие годы – хорошее время, вдали от всего, что случилось в Париже. Быть студентом – это роскошь (как ни странно, самими студентами мало ценимая): иметь возможность читать и писать весь день.

Он поднялся по лестнице и встретил высокую белокурую женщину в полицейской форме, с волосами, увязанными в тугой пучок, и едва заметной бледно-розовой помадой на губах.

– Здравствуйте, господин судья!

Она протянула тонкую руку.

– Добрый день, – ответил он, не вспомнив, как ее зовут, но глядя ей в глаза. Она уж точно не из несчастных Ларкина?

Верлак поднялся до четвертого этажа, прошел по коридору и увидел полицейского на стуле возле дверей кабинета. Молодой человек при его появлении вскочил как ошпаренный.

– Господин судья! – воскликнул он.

– Привет. Сидите, сидите! Вам что, никто даже кофе не принес?

Полицейский недоуменно посмотрел на него.

– Да как-то… нет.

Верлак улыбнулся:

– Я вам организую при первой возможности. С сахаром?

У парнишки было такое лицо, будто ему предложили шампанского.

– Да… один кусок. Если это не трудно.

Верлак улыбнулся, вошел в кабинет и был встречен пронзительным воплем:

– Ну наконец-то!

Он выглянул в коридор, посмотрел на рыжего новичка. Тот приподнял плечи, улыбнулся и покрутил пальцем около виска. Верлак рассмеялся.

– Прошу прощения? – сказал он, возвращаясь в кабинет.

Голос принадлежал миниатюрной женщине лет тридцати.

– Я жду уже целую вечность! – пожаловалась она. – В свой выходной день! Мой патрон убит, а я тут сижу и мне никто ничего не говорит!

– Очень скоро вам сообщат всю информацию. Пока же…

– Убит! – перебила она. – А в понедельник учебный день, у меня полно работы… Семестровые оценки уже должны быть, а некоторые преподаватели – всегда одни и те же – тянут время и оценки передают мне в последний момент! А студенты, естественно, хотят свои результаты знать немедленно. И вот с этим со всем…

– Тихо, пожалуйста! – От более резких выражений Верлак смог удержаться. Женщина удивленно уставилась на него. Он воспользовался моментом: – Как вы сами сказали, ваш патрон убит, так что имейте уважение к смерти. Ведите себя тихо и делайте, что вам говорят.

Для большего эффекта Верлак оперся на ее стол. Он вспомнил Полика, нависшего над коляской Лемуана, но понимал, что ему такого эффекта не достичь, комиссар – бывший регбист два метра ростом.

– Хорошо, мсье, – ответила она еле слышно, сопроводив вздох небрежным пожатием плеч, будто поняла, за что ее отчитали, но ей на это в высшей степени наплевать. Она стала перелистывать бумаги, делая вид, что не замечает Верлака, пока он не сказал:

– Я знаю, что вы провели полицию по кабинету, но не могли бы вы сделать еще раз, мадемуазель…

Она снова вздохнула, еще полистала бумаги – первостепенной важности, несомненно, и встала из-за стола, направляясь к двери в кабинет Мута.

– Мадемуазель Захари, Одри, – произнесла она наконец. Перевела дыхание. – Ничего не пропало, как я уже говорила комиссару. Самый ценный предмет – ваза Галле, и она на месте.

– Вы уверены, что та же самая? – спросил он.

Секретарша рассмеялась.

– Конечно! И вообще, – добавила она, закатив глаза, – вазы Галле не столько стоят, чтобы вор платил за фальшивку. Я изучала историю искусства, – пояснила она, хотя никто не спрашивал.

Верлак промолчал, потому что понятия не имел, сколько может стоить ваза Галле. Он вспомнил, что видел их в Малом дворце в Париже, но даст ли себе кто-нибудь труд такую воспроизвести? Он лично думал, что они стоят кучу денег.