Банда 7 - Виктор Пронин

Тот отрицательно покачал ладонью из стороны в сторону. Дескать, пора и честь знать.

Радостно сверкая глазами, официант произнес нечто доброжелательное: видимо, приглашал заглядывать почаще.

— Обязательно зайду, — сказал Шаланда и с чувством пожал маленькую ладошку официанта. Она, как пойманная рыбешка, чуть дернулась в его плотной лапе и обреченно замерла. — Будь здоров, мужик! — Шаланда потряс в воздухе кулаком, напоминающим литровую оплетенную бутылку кьянти.

Уже шагнув было в сторону гостиницы, Шаланда круто развернулся и снова подошел к только что оставленной забегаловке. И купил, все-таки купил пузатую оплетенную бутылку, решив, что она очень ему сегодня пригодится.

Худолей спал.

Но на стук откликнулся быстро и ясным голосом спросил, не поднимаясь:

— Кто там?

— Шаланда.

— Точно Шаланда?

— Не тяни, Худолей, ох не тяни!

— А что будет? — спросил Худолей, открывая дверь.

— Жалеть будешь.

Шаланда быстро вошел, закрыл за собой дверь, убедился, что шторы задернуты и никто, ни единая живая душа не заглянет к ним в номер, поставил бутылку на стол. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит посреди комнаты в одних трусах, отвернулся.

— Прикрой срам-то!

— К халатам не приучен. Виноват.

— В простыню завернись!

— Лучше штаны надену... Можно?

— Давай. Только быстрее. Тебе привет.

— Большой?

— И горячий.

— Давай его сюда, — сказал Худолей, набрасывая на себя спортивную куртку.

— На, — Шаланда протянул на ладони бумажный комочек.

Худолей взял, осторожно развернул, всмотрелся в цифры, повернул бумажку, понюхал ее, осторожно положил на стол. И вопросительно уставился на Шаланду.

— Света просила передать, — сказал тот, тяжело опускаясь в охнувшее от тяжести кресло. И тут Шаланда, закаленный Шаланда, подняв глаза, едва ли не впервые в жизни увидел, как человек бледнеет прямо на глазах. На лице у Худолея не было никакого выражения. Черты сохранились, но лицо сделалось как-то совершенно серым.

— Где она? — спросил Худолей.

— Уехала.

— Куда?

— В ночь. На красном «Феррари». Вот его номер, — Шаланда положил на стол скомканную салфетку.

— Говори, Жора, говори... Я даже не знаю, что спрашивать, — виновато попросил Худолей, и Шаланда увидел, что его глаза полны слез. — Я не могу ничего спрашивать. Ты говори... — Худолей взял тощую подушку и с силой вытер слезы с лица.

— Когда вы все отрубились и заснули сладким сном... Я вышел на набережную. Не спалось. Присел в какой-то кафешке... Красные столики... Взял кьянти. Подходит она. Садится. В черных очках, на ней что-то красное. Не запомнил, что именно, только цвет. Я ее не узнал. А она спрашивает... Это вы, Георгий Шаланда? Сразу меня узнала, да и как не узнать... Я достаточно известен не только у себя на родине, но и во многих других странах... В Италии, например. Поэтому узнать меня...

— Остановись, Жора! — взмолился Худолей.

— Она сказала, что звонить ей можно только с двенадцати до половины первого дня. Повторила два раза... С двенадцати до половины первого. Дня.

— По московскому времени?

— Ну ты даешь, Валя! Кто же здесь живет по московскому времени? Даже я часы перевел. Я сказал ей, что ты здесь.

— А она? — дернулся Худолей.

— Сказала, что знает. Кто-то из наших попутчиц ей уже сказал. Думаю, она и на набережной оказалась в надежде увидеть кого-нибудь из нас.

— Ну и притащил бы ее сюда! — закричал Худолей.

— Чтобы утром объясняться с полицией?

— Отбрехались бы! Отгавкались! Отмазались!

— Она сказала, что у нее нет времени. Подошла якобы для того, чтобы выпить соку. Ее ждали. Только села, машина тут же рванулась с места. Хотя нет, не сразу, постояла еще с полминуты. Я успел записать номер. Она стояла недалеко от фонаря... Я сидел за столиком у самых кустов, а за кустами — проезжая часть... Дороги здесь узкие... До машины было метров восемь-десять. Она и записочку передала тайком, будто знала, что за ней следят.

Худолей рванулся в ванную, вернулся с двумя стаканами и подвернувшимся штопором выдернул пробку из бутылки и разлил вино.

— Давай, — сказал он, протягивая один стакан Шаланде.

— Давай. Все правильно, Валя, все правильно. Она на крючке, она не шастает по набережной и не подыскивает клиентов. Другой уровень. — Шаланда поднял стакан.

— Ну если ты пошел гулять по набережной — взял бы меня! — опять сорвался Худолей.

— Все правильно, Валя, все правильно, — повторил Шаланда. — Ты бы разбушевался там, ее увезли бы подальше и спрятали понадежнее. У нас есть ниточка. Номер мобильного телефона. Дальше — красная «Феррари». Номер машины у тебя перед глазами. Установить владельца, его адрес, род занятий и прочее... работа одного дня. Она хочет вернуться к тебе. Завтра в начале первого ты будешь с ней разговаривать.

— В двенадцать, — поправил Худолей.

— Я бы не советовал быть таким точным.

— Почему?

— Мало ли... Вдруг минутная накладка... И освободится она только в пять минут первого... Мало ли.

— Как она? — спросил Худолей.

— Прекрасна! Язык родной не забыла, меня, как видишь, помнит. В конце разговора даже шаловливой мне показалось.

— Это как?

— Ручкой махнула, бамбиной обозвала, «чао» сказала. Похоже, там в машине крутой водила сидел. Во-первых, машина, как я понял, из ряда вон, да и она не осмелилась поступить, как хотелось. Хотя я звал ее с собой, я ведь ее звал!

— Разберемся, — хмуро сказал Худолей. — Во всем разберемся.

— Что будем делать?

— Пошли к Паше, — Худолей поднялся, задернул «молнию» на куртке, бумажки со стола сунул в маленький карманчик на груди.

Коридор казался еще темнее, чем час назад. Только у самой лестницы горела тусклая лампочка. Подойдя к пафнутьевскому номеру, Худолей прислушался — за дверью раздавались негромкие, приглушенные голоса.

— Кто-то у него в номере.

— Мужик или баба?

— Вроде Андрей... Или Халандовский...

— Тогда стучи.

Пафнутьев открыл дверь, не спрашивая, кого принесло на ночь глядя. Молча посмотрел на взбудораженное лицо Худолея, на Шаланду, контуры которого терялись в сумраке коридора, отступил в сторону, приглашающе махнул рукой.

— Входите, гости дорогие, — сказал он, закрывая дверь и поворачивая ключ в замке. — Видишь, Аркаша, вся банда в сборе.