Четвертая подсказка - Кацухиро Го

– Так это потому, что я не хотел проигрывать. Я отобрал у господина Киёмии роль дознавателя. Понимая, что это нарушение правил. Согласись, после такого стыдно проигрывать. Знаешь, я… – продолжил Руйкэ, как бы смеясь над собой, – я ужасно не люблю проигрывать в играх. Особенно в играх с полной информацией. Понимаешь, о чем я? Я говорю об играх, в которых нет фактора удачи. Это игры типа сёги или шахмат, в которых результат определяется исключительно интеллектуальными способностями игроков. Неважно, каким ублюдком является мой противник. Независимо от этого, если я проиграю, мне не захочется жить дальше. Поэтому же, – смеясь, произнес Руйкэ, – проигрыш в игре «Камень, ножницы, бумага» меня совсем не расстраивает.

– Но вид-то у вас довольный.

– А разве наша игра была игрой с полной информацией? Хочешь сказать, что если б я по фамилии Хасэбэ догадался об «Асагае», если б заметил сходство зодиакального циферблата и железнодорожной линии Яманотэ, если б быстренько определил профессию Ямаваки и если б я, в довершение всего, подобно экстрасенсу отгадал восемь железнодорожных станций, то можно было предотвратить взрывы?! Да ты чё, совсем охренел? Такое невозможно в принципе. Это, знаешь, называется читерством. Это, можно сказать, непредоставленная услуга.

Судзуки пристально смотрел на Руйкэ, будто изучая его.

– Ладно, хватит. Я проиграл. С удовольствием жду беспощадного должностного наказания. Ты тоже приготовься. Тебя ждут страшные дяденьки в Главном управлении.

– Меня переведут?

– Нет же смысла держать тебя здесь. Все, игра закончена.

Киёмия попытался сглотнуть слюну, но во рту у него совершенно пересохло. В полицейском приложении ежеминутно обновлялись данные о последствиях взрывов. «Синбаси», «Ниппори», «Сугамо», «Икэбукуро», «Синдзюку», «Сибуя», «Готанда», «Синагава»… Число погибших, и это не преувеличение, может приближаться к сотне. А общее число жертв, если учитывать и тяжелораненых, наверное, будет далеко за две сотни. Происходящее казалось нереальным. Киёмия, не отрываясь, смотрел на проносившиеся перед его глазами цифры.

– А-а, – послышался голос Исэ. С бледным лицом он пробормотал: – Девять бомб…

Киёмия тоже сообразил. Остававшееся число бомб оценивалось равным десяти. Взорвалось девять бомб: восемь – на станциях линии Яманотэ, еще одна – на станции «Асагая». Остается еще одна, последняя, бомба.

План Тацумы был выполнен. Его месть свершилась. Кадзи и Ямаваки больше не существуют. А что же Судзуки? Доволен ли он этим? Удовлетворил ли он свое голодное эго взрывом в Ёёги и тем фактом, что станет «легендарным бомбистом», по собственной воле сдавшимся полиции?

Даже если так, откажется ли он от заключительного аккорда?

Установлено, что Ямаваки и Кадзи умерли три дня назад. Пока нет точных данных по Тацуме, тело которого было сильно повреждено. Хотя вряд ли момент его смерти будет сильно отличаться. Все трое умерли в пятницу. На это можно посмотреть и так: у Судзуки было свободное время до задержания полицией в воскресенье вечером.

Несомненно, этот тип рассматривает свое преступление со взрывами бомб как «произведение искусства». Произведение, подобное портрету преступника, который в виде пазла собирает Киёмия. Для Судзуки это преступление – проект, какой может быть только один раз, проект, который должен стать квинтэссенцией его искаженного мира и в котором он поставил на кон саму свою жизнь. Он не имеет права на поражение. Именно поэтому Судзуки, подвергая себя риску, отправился в пункт по продаже газет. Изобразив, что проходит собеседование для трудоустройства, он специально проверял, целы ли бомбы на мотоциклах. Вероятно, сами бомбы были заложены Кадзи заранее. Но если б их обнаружили, все пошло бы прахом, поэтому их надо было проверить в самый последний момент.

Бомбы на стадионе «Токио доум», в парке Ёёги и в детском саду были заложены бесхитростно. Если исходить из того, что Судзуки опасался их обнаружения, будет логично предположить, что он заложил бомбы незадолго до задержания полицией, то есть в то время, когда якобы смотрел бейсбольную трансляцию. Это означает, что уже после смерти Тацумы и остальных у Судзуки еще оставалась бомба, которую он мог использовать по своему усмотрению.

А раз так, не возникнет ли у Судзуки после взрывов на линии Яманотэ желание сделать финальный штрих в своем произведении – сделать его в том месте, которое представляется ему наиболее подходящим для этого?

На самом деле ничего не изменится, даже если оценка количества оставшихся бомб окажется неверной. В парке Ёёги были использованы три бомбы. По одной бомбе было в каждом из трех детских садов. Вряд ли это количество должно было быть именно таким и никаким иным. Были свободные бомбы, вот Судзуки и использовал их. Другими словами, у него была возможность какую-то из бомб оставить на потом. Использовать не три бомбы, а две. Тогда появляется излишек, которым он может свободно распоряжаться.

Киёмия посмотрел в сторону спины Руйкэ. Игра еще не закончилась. Есть еще одна бомба…

– Поздравляю, Тагосаку Судзуки! Ты оставил свое имя в истории, – произнес Руйкэ. Судзуки не ответил. Не отрываясь, он смотрел на Руйкэ.

«Ты что, всерьез? – Киёмия не мог избавиться от сомнений. – Ты всерьез думаешь, что бомбы нет? Твоя дедукция привела к такому выводу?» Он нуждался в неопровержимом свидетельстве того, что разум и мышление Руйкэ работают правильно. В доказательстве того, что это не какая-то разновидность оптимизма и не разочарование в своих силах.

– Хочешь сказать что-нибудь перед тем, как мы расстанемся?

Внезапно взгляд Киёмии остановился. Лежащие на металлическом столе кулаки Руйкэ были крепко сжаты. Его ногти глубоко впились в кожу, контрастируя с небрежным голосом. «Он готовится к сражению? Собирается выяснить, осталось ли еще одна бомба?»

– Господин сыщик, – со вздохом обратился к Руйкэ Судзуки. – Позвольте вернуть вам ваши слова: это вы хорошо придумали.

Теперь настала очередь Руйкэ отвечать молчанием.

– А вот скажите, как вы думаете: если б вы организовывали это преступление, смогли бы осуществить его более изящным образом?

– Наверное, смог бы.

– Не попробуете?

– Нет, не попробую. Это исключено.

– А почему?

– Потому что глупо. И скучно. Разрушать мир может каждый. Это слишком просто. В такой степени, что зевать хочется. Сложнее не давать его разрушить. Намного сложнее. Лучше ведь играть в те игры, которые посложнее?

Судзуки даже не моргал.

– Если совсем откровенно, то я вот как думаю. Думаю, у тебя самого могло получиться лучше.

– В каком смысле?

– В смысле несовершенства. Твое преступление получилось несовершенным. Да, ты смог дурачить нас своим мастерством рассказчика, своей безрассудной идеей признаться в совершении преступления и своими безжалостными приемчиками, но, по правде говоря, все это было на гране фола. Если б я был на твоем месте, то привязал бы все